Агапэ




Скачать 222.45 Kb.
НазваниеАгапэ
Дата публикации23.02.2013
Размер222.45 Kb.
ТипДокументы
litcey.ru > Военное дело > Документы
агапэ.jpg

Агапэ


Вик -Автор

Посвящаю Свете, девушке, которую я
 мог бы любить больше, чем самого себя
и свою жизнь, если бы бог и природа
распорядились иначе…

Чертов сотовый разрывался у меня в висках, все еще отравленных двумя литрами темного пива и пачкой сигарет, выкуренных в течение ночных трех часов. С трудом разомкнув слепленные как клеем «Момент» веки, я посмотрел на ненавистный телефон – мать моя женщина! Только пять утра – какому уроду понадобилось трещать у меня в мозгах в это время и к тому же в воскресенье?! Какого гребаного… - я потянулся дрожащей рукой к мерзкому и прилипчивому извращению человеческого ума, но гад выскользнул из-под пальцев, шмякнулся на пол и продолжал визжать и крутиться.

Телефон несколько раз перевернуло в моих ловящих его ладонях, но в конце концов ценой невероятных усилий и умственного сосредоточия я смог поймать его, крепко зажать и поднести к уху. – Алле?! – я завыл в трубку специально, стремясь так запугать непрошенного в пять утра недоумка, чтоб он навсегда забыл мой номер, мое имя, да и свое тоже. – Витька!!! – пронзительный визг в трубке убил меня окончательно и я без сил откинулся на подушку, - Витька, паразит!!! Мы ж с тобой договаривались сегодня ехать за бабушкиной избой!  Я уже полчаса стою около твоего подъезда, я забыла твой идиотский домофон!!! Впусти меня быстро!!!

Я вскочил, как раненый горный козлик, на ходу напяливая треники,  и ногой пытаясь открыть дверь спальни, где спала моя подружка Света. Больница, где она работала находилась в пяти минутах от моего дома и Света забредала ко мне после тяжких ночных дежурств в хирургии успокаиваться и отсыпаться. Но сейчас, перед приходом моей троюрной сестры Машки я во что бы то ни стало должен был затащить Светку в свою постель и доказать тем самым, что я в доску натуральный парень. Недовольная моим резким вмешательством в ее воскресный сон Света упиралась всеми копытами, и мне пришлось приложить максимум усилий, чтобы засунуть ее под свое одеяло. Оказавшись в горизонтальном положении, она потянула тонкими ноздрями воздух, улыбнулась, пролопотала – как же ты нафунял!, - и снова забылась сном младенца. А я едва успел открыть дверь, как в прихожую ворвалась Машка – дородная тридцатисемилетняя баба, отбросив мощным плечом меня в сторону, как ненужную и неважную ветошь.

– Пил? – рявкнула она и смерила меня гневным взором разукрашенных розовыми тенями маленьких глазок. Я что-то там пробормотал насчет литра светлого пива и страшной усталости после трудовой недели. Не мог же я рассказать ей, что набухался вдрызг, празднуя свое освобождение от Костика. Костика, которого я избил, выгнал и загадил мерзкими ругательствами…. Машка бесцеремонно пробежала в мою спальню и встала истуканом – руки в боки, нагло разглядывая улыбающуюся во сне Свету.
- Ну вот, - Машка примирительно подмигнула мне мелким карим глазом в розовой обсыпке, - я так и знала, что никакой ты не пидор! Все врут значит про тебя, включая и твою мамашу!

Пробормотав в ответ, что если здесь и есть пидор, так это только она, моя дражайшая троюрная вода на киселе, я отправился одеваться. Я знал, что от Машки просто так не отделаться. К тому ж позавчера и вправду обещал везти ее в соседнюю область, чтоб заодно с ней разделить права на какой-то убогий домишко, принадлежавший то ли ее, то ли моей бабушке-тетушке и давно умершему деду. К чему мне вся эта морока, я не знал, но моя сестричка всегда отличалась склонностью к мгновенным садистским изнасилованиям моей души. Поэтому она, когда ей это было нужно, впивалась в меня как зудящий клещ и мне не оставалось ничего другого как тащить свою задницу к машине и везти ее туда, куда она требовала.

Ехать пришлось два с лишним часа по разбитым российским дорогам, я матами выговаривал Машке все, что думал и о них, и о ней, злосчастной убийце не только моей души, но и моей машины. Настроение мое окончательно обратилось в прах, когда я увидел дом, из-за которого и приключился весь утренний сыр-бор. Это было скособоченное двухэтажное проеденное короедами убожество, воняющее сыростью и призраками, кои, я был точно уверен, обитали здесь в преогромном количестве.
- Твою мать! – плюнул я в расплывшееся Машино лицо все свое отвращение, - и стоило переться сюда ради этого гнилья?

Та в ответ лишь махнула огромной ручищей и ринулась вовнутрь, я же решил перекурить во дворе, злобно развернувшись к дому задом. Но не успел я затянуться в третий раз, как из темной пасти дома раздался столь жуткий и громкий вопль, что я точно уверился – один из призраков сейчас схватил мою сеструху и высасывает из нее накопленный долгими годами жир вместе с остатками мозгов. Скорее из злорадного любопытства, чем из желания помочь я побрел в дом и обнаружил прыгающую по скрипучему полу Машку, вопящую из своих последних бабских сил – Крысы, здесь крысы, Витька, убей крыс!!! При этом ее окольцованный золотом палец-сарделька тыкался в пол, где виднелась маленькая изгрызанная дверца, ведущая, по всей видимости в чулан. Прошипев Машке, что в военном вузе меня учили убивать людей, а не милых маленьких зверюшек, я все же вынужден был полезть вниз, иначе у меня лопнули бы барабанные перепонки. Там из-под моих кроссовок и в самом деле выпрыгнули две серые тени и метнулись в темный угол. А я, почувствовав первобытный инстинкт охотника, ломанулся за ними. Но прогадал. Крысы были много умнее меня! Я в явную услышал их ржач, когда, влекомый ногами, бегущими впереди моего разума, впаялся лбом в какой-то косяк. Узрев внутренность своей головы, освещенной миллионами веселых звездочек, я рухнул плашмя на трухлявые доски, ломающиеся при всем этом с диким треском.

- Вить, как ты? – услышал я гулкий Машкин голос сверху, и прервав свой стон, проорал – Ненавижу! Она что-то мякнула в ответ, а я сел и попытался оглядеться. Оказывается, упав, я продавил гнилые  доски и теперь вокруг меня валялись щепки и какие-то серо-желтые бумажки. – Чо за хрень? – я схватил одну из бумажек, близко поднес к глазам. В этом чулане даже рук своих было не разглядеть и у меня закралось смутное чувство, что, вполне возможно, я обнаружил здесь таинственный клад из совковых рубликов, может, даже монет и еще чего-нибудь раритетного. Но я снова ошибся. Это были письма. Письма написанные старинными кое-где расплывшимися чернилами, причем весьма странного содержания. Первый же листок был исписан вдоль и поперек одним только словом. Вилли. Вилли. И еще раз тридцать – Вилли, Вилли… Самое последнее Вилли было обведено несколько раз и представляло собой огромный, выбивающейся из общего ряда таких же слов узор из  витиевато сплетенных друг с другом рукописных завитушек. Перевернув листок я изумился еще больше – там в уголке красовалась мелко выведенная подпись – майор Зверев Александр Иванович. И дата – 26 августа 1945 года. Странно, подумал я. Майор Зверев Александр Иванович – мой героический троюродный дед, родной дед Машки, звучно шастающей сейчас по первому этажу и напрочь про меня забывшей. На войне майор получил какое-то почти несовместимое с жизнью ранение, его под самую победу комиссовали и он приехал сюда, заставлять оставшихся в живых немцев непосильным трудом искупать свою страшную вину перед многострадальным советским народом. Короче, его назначили начальником зоны. И этот трухлявый дом, как нудела мне всю дорогу Машка, вроде бы тоже строили немцы. Так выходит, стучало мое сердце, Вилли – это по любому немец, полное имя которого, Вильгельм… и мой дед-герой по какой-то неведомой причине исписал тетрадный листок бумаги его именем! Да еще и засунул эти листки в чулан под напольные доски? Неужели…? Но как это…? Он, майор, убивший в жестоких схватках, опять же по Машкиным словам не одну тысячу проклятущих фашистов, «ломавший их глотки своими огромными крестьянскими лапами, резавший и кромсавший, он, начальник разведроты» - он – и вдруг Вилли? В моей гудящей от удара о косяк голове все это никак не укладывалось и я, схватив в охапку разбросанные и свернутые под гнилыми досками желтые листочки, прижал их к груди и прыжками выскочил из чулана. В ответ на Машкино – что это - я буркнул – хлам всякий, сразу же согласился ехать к нотариусу подписывать какие-то бумаги. Смутно я догадывался, что дом она оттяпает, но мне было плевать – у меня в руках был настоящее сокровище, тайна, которую я поклялся раскрыть и понять. Почему-то я подумал, что это важно, очень важно для меня.
Я гнал машину как последний псих и думал о своем героическом троюрном деде, неведомом Вилли, именем которого усеяна вся тетрадная страница 45-го года выпуска и о Свете. Свете, с помощью которой я и познаю странную щемящую тайну деда, тайну о которой она, моя единственная подруга, знала наверняка. Знала, потому что в отличие от меня, верила.

Света была странным явлением, и я постоянно мучился вопросом – к чему она мне? Впервые я увидел ее когда учился в третьем классе, а она только пришла в первый. На переменке я услышал какой-то шум в раздевалке, шмыгнул туда и обнаружил сидящую на полу растрепанную девчонку в одном ботинке и в окружении улюлюкающих пацанов. Эти придурки закинули второй ее ботинок на шкаф и дергали ее за тонкие светлые косички. Я терпеть не мог девчонок, считая их всех безмозглыми вечно визжащими болтливыми тупицами. Но это тонконогое существо поразило меня как раз абсолютным молчанием и отсутствием слез несмотря на издевательства. Она тихо сидела на полу, крутила головой и пыталась заглянуть в глаза своим обидчикам. И еще меня потрясли грубые, дешевые  коричневые колготки, мешковатая юбчонка и потасканная обляпанная какой-то грязью курточка. Ее не раз бросали оземь – мелькнуло у меня, я ощутил страшно обжигающую волну злобы и ринулся на ватагу обижавших ее мальчишек, раскидал их, несмотря на все их попытки забить меня до смерти.
- Как тебя зовут? – отдышавшись после чудной потасовки, спросил я эту странную молчаливую девчонку.
- Агапова, - ответила она и заглянула в мои глаза глубоким светлым до прозрачности серо-зеленым взглядом. Я фыркнул – А имя-то у тебя есть, Агапова? Она кивнула – да, у меня есть имя. Света мое имя.

Все последующие годы Света подтверждала своим присутствием мое неизменное мнение о женщинах как о непревзойденных дурах и в то же время была основательным исключением из правил. Она была ходячей наивностью, неисправимой троечницей, и мыслила только двумя направлениями – знаю и не знаю. Она знала, что есть Любовь, она поняла это в ту же секунду, когда я принес ей написанный для нее же реферат – что-то о том, как древние греки относились к любви. Именно я сказал ей об Агапэ – высшем виде любви, духовном чувстве, основанном на милосердии, сострадании и прощении. Помню, ее глаза загорелись – А-га-пэ, - протянула она, - почти как моя фамилия. Это неспроста, Вить. Я всегда знала, что должна людям что-то нести, чтоб они были лучше… А-га-пэ – да, да - это и есть любовь. Это настоящее. Я знаю. Я верю!

Для нее было совсем неважно, кто и кого любит, главное – любить, отдавая себя, безраздельно, вырывая с кровью свое сердце и душу и все, что есть Другому… Она считала что мы страдаем в этой жизни, поскольку не доросли до Агапэ. Я не соглашался, она спорила – Вик, ты поймешь это, но только когда перетрахаешь кучу парней и все равно не найдешь того, кого ищешь. Потому что ты думаешь, что тараня кого-то своим членом, ты можешь словить высший смысл, но это не так. Чтобы словить высший смысл надо отдавать – отдавать себя вместе со своим задом, душой, мозгами и сердцем. Ведь в мире нет ни пассивов, ни активов, ни геев, ни натуралов. Есть только люди, ищущие любовь. И страдающие от ее отсутствия… Поверь мне, ведь я говорю Правду!

Света всегда была отчаянной правдофилкой. Она говорила правду всегда везде и всем, чем вводила людей в страшный конфуз и ярко-красный цвет лица. Однажды я привел ее на высокопоставленное офицерское собрание, дабы доказать свою стопудовую натуральность. Рядом с ней сидел усатый подполковник, которому вдруг втемяшилось спросить у нее – а вы с Виктором, наверное, хотите ребеночка? Она отхлебнула шампанское, насупила коричневые бровки – нет, у нас никогда не будет ребеночка. Мои внутренности провалились прямо в адскую преисподнюю, – вот сейчас эта дурища сболтнет обо мне… Но Света никогда не говорила Правду о других – только лишь о себе. Нет, твердо сказал она усатому подполковнику – у нас с Виктором не будет ребеночка, потому что у меня инфантилизм. Детская матка. Она поднесла к его носу свой крошечный кулачок – у меня матка в два раза меньше кулака. И она отвергает даже самых отважных сперматозоидов. И у меня менструация длится один день вместо недели! Вот!

Помню, я впал в малиновое состояние, вытащил ее под икоту подполковника в коридор и орал шепотом, чтоб слышала только она – Светка, дура, ты понимаешь, что это нельзя говорить, тем более незнакомым людям?! – А зачем он тогда спросил? – невозмутимо вопрошала она и наивно хлопала длинными ресницами.

Полгода назад, в день рождения Костика она умудрилась пожелать ему «положить на вонючие условности и трахнуть наконец Витьку, чтоб он понял, что значит отдаваться любимому человеку». Интеллигентный Костик выронил вилку и закатил на меня растерянные глаза. Костик целых три месяца никак не мог к ней привыкнуть. В первый же вечер их знакомства мы с Костей спокойно ужинали. Она пылающим ураганом ворвалась в квартиру и, не обратив на Костика никакого внимания, прокричала – Витя, Витя, я только что прогнала из рощи писькотряса! Костик перестал дышать, его почти парализовало. Я спокойно объяснил ему, что писькотрясами Света называет эксгибиционистов, что как раз такой субъект объявился с неделю назад в нашей роще и шокировал проходящих мимо девочек. И вообще Светка молодец – я бы точно разбил ему харю… Но Света прервала меня – нет, Вить! Я сделала ужасную вещь! Я испугала безобидного писькотряса, он был такой несчастный, такой одинокий! Надо было как-то иначе объяснить ему, что так делать нельзя, а я подошла к нему как раз в тот момент, когда он спустил свои штаны и надеялся на наслаждение. И представь, Вить, какой шок испытал этот страдалец, когда я, как глупая корова вторглась в его святая святых! Господи, какая же я дура, я поганая обезьяна! Я причинила ему такую боль!

В исступлении она закрыла лицо ладонями и выскочила из квартиры, так и не поздоровавшись с онемевшим в ужасе Костиком. Когда захлопнулась дверь, он пришел в себя и спросил – Вит, она ненормальная? Конечно, кивнул я. Впрочем, такая же как и мы с тобой.

Еще неделя и Костик окончательно уверился, что Света абсолютная психичка. Уходя по вечерам к себе домой, она непринужденно сообщала – завтра я приду, не забудьте освежить воздух, а то в прошлый раз так воняло дерьмом! И обещала принести засушенные травы, чтобы Костик обязательно сделал себе клизму этим отваром – всегда лучше, если из задницы после гей-секса пердит не говняшкой, а прекрасным луговым ароматом! Его робкие попытки протестовать против ее манеры общаться ни к чему не приводили. Да что там Костик, если меня, черствое животное, она умудрялась вгонять в такое дикое смущение, что хоть провались. Я доподлинно знал, что со Светкой нельзя заходить в аптеку, - она, считающая своим долгом помогать мне во всем, мчалась к кассе, расталкивала острыми локотками старушек и кричала что есть силы – а у вас имеются толстые презервативы для анального секса? И подскажите, какая смазка для заднего прохода лучше? При этом она умудрялась подмигивать мне и ободряюще кивать…

Но все же Костику удалось с ней подружиться – это случилось, когда мы ночью возвратились домой после забавной тусни с друзьями, обильного возлияния и зажигательных споров о смысле жизни. Каково же было наше изумление, когда мы обнаружили Светку в гостиной, сидящей на полу, зареванную и лохматую. Около нее валялась толстенная книжка – последний том про Гарри Поттера. Она давно страдала гаррипоттеровской манией, она грезила над каждым томом, затаскивала меня в кино, как только выходила очередная серия. Я ненавидел этого очкастого психопата, но ничего не мог поделать – разделять ее страсть к Гарри не было для меня такой уж большой обузой. Но сейчас она была на себя не похожа, она рыдала и ругалась, как последний бич – ненавижу эту подлую бабищу! Ненавижу всех баб на свете, они поганые, поганые гадюки!

С трудом я въехал, что речь идет о писательнице – Роллингз. Ее чудовищное преступление заключалось в том, что она «убила Северуса Снегга!!!». – Кого она убила? – не понимали мы с Костиком хором. – СЕВЕРУСА СНЕГГА!!! Он, я всегда знала, не был уродом, он был хорошим, он любил Гарри Поттера, только она, лживая тварь, об этом не сказала правду! Но он погиб, а они даже не смутились, им даже всем не было стыдно, что они плохо о нем думали!

Мы с Костиком тщетно пытались успокоить ее, она все равно судорожно рыдала и ругалась то на моей, то на его груди. Наконец, после получаса истерики она заявила – я не могу мириться с ложью и несправедливостью. Я перепишу всю эту ерунду. Я напишу Правду.
И она переписывала, накупив кучу школьных тетрадей над коими скрючивалась в свободные минуты в больнице, где работала на полторы медсестринские ставки и плюс полставки санитарки. Между всеми этими уколами, капельницами, швабрами и грязными утками, которые она вымывала после тяжелых больных – она строчила в коридоре на подоконнике, в палате рядом со стонущими послеоперационными доходягами…. Дома, забыв проглотить котлету, отчего тощала еще больше. В тетрадках, меняя ручки с мгновенно испаряющимися чернилами. Она с гневной яростью отвергала наши попытки усадить ее за комп – терпеть не могла всю эту технику – потому что там не буквы, а иллюзии. Они висят в воздухе, не пахнут чернилами и собственным трудом, их нельзя прижать к своей груди и плакать. Она вообще не верила компьютерным текстам – ведь ты же Вик не знаешь, что чувствует человек, пишущий тебе через комп. Ты не видишь помятую страницу, которую он случайно сжал во время раздумья над словом, ты не видишь слезу, которая капнув, размыла одну буковку в письме… Ты не видишь душу того, кто пишет тебе, а раз так, то комп – это источник вранья и все тут.

Костик жалея ее, серьезно проникся ее страстью. Не спрашивая разрешения, он с ноутбуком сел к ней и принялся перепечатывать ее творение. И чем больше печатал, тем больше поражался. Оказывается, Света не просто перекраивала эту пухлую мистическую сказку, она надстраивала над ней новую историю – про мир сверхмагов, где главными героями были совсем не Поттер с друзьями. Героями были я, Костик, сама Света и высокомерный физрук из медучилища, пугавший ее во время учебы двойками. Всем нам она оставила наши имена – для правдивости. Читая в Костином ноутбуке ее вирши, я с удивлением обнаружил себя в облике «прекрасного синеглазого и светловолосого юноши Вика Рустаса»(!!!), сына сумрачного, но не менее прекрасного Виктора, обратившегося во зло. И все из-за его неземной любви к некоему черноволосому и загадочному Сергею Зимину – директору сверхмагической Академии. Но я-то знал, что так звали именно ее физрука - в романе он выступал в качестве явно приукрашенного Северуса Снегга. Подло убитого вредной англичанкой-писательницей. И воскрешенного Светой, которая не верила в однозначность зла…
Как я понял, типаж Вика-Виктора – это разделенный на двоих героев образ моей черно-белой души, вытворяющей на ее школьных страницах нереальные вещи. Например, я мог летать в космосе со сверх-суперсветовой скоростью (что это?), поражать каких-то уродских тварей сверхубийственными волнами, творить собственные вселенные и главное – как и в образе Вика, так и в образе его отца-злодея Виктора любить физрука Сергея Зимина. Причем как Виктору, так и физруку на момент написания романа исполнилось порядка тридцати шести лет, в то время как Вику только клюнуло семнадцать. Совсем запутавшись в своей же двойственности, я наконец наткнулся на единственную в ее романе сексуальную сцену. К моему ужасу, я – Вик, соблазнил мрачного зрелого физрука, робко но настойчиво подставив ему свой юный и неискушенный зад. Костику же повезло больше – она сделала его почти святым ангелоподобным Константином, изгоняющим смерть собственными слезами. В одном  она была права – Костик любил поныть, но чтоб излечить кого-то, накапав слезами ему на грудь – это уж слишком. Себе же Света приготовила жертвенную роль. Ради нашей с Костиком любви к физруку Сергею Зимину (Костик тоже в конце концов оказался вовлечен в это безумие), она трагически пронзила свою грудь волшебным супермечом. Долго и мучительно умирала, но  возродилась в следующей жизни сыном Вика – то есть моим сыном! Правда, я так и не понял, каким образом мистически-педерастическая троица могла кого-то там родить, но в бредовом мире Светкиных сверхмагов возможно все. Прочитав от начала до конца все триста страниц стандартного текста в Костиковом ноутбуке, я выразил Светке свое возмущение – и к чему она наградила меня эстонской фамилией? Я вот всегда гордился своей простой, русской, рабоче-крестьянской, к тому же я не прекрасный нежный голубоглазый блондин. И я никогда не стал бы требовать от какого-то потного физрука, чтоб он меня трахнул! На что Света, поджав губы, отчеканила – ты дурак, Вик! Я писала о твоей душе – а она именно такая. А твой мужланистый облик – это все враки. Я же не о пошлой любви пишу – а о высшей – Агапэ! А через эту Любовь рождается нежность и сострадание ко всем окружающим, даже к мрачному и нелюдимому физруку.

В конце концов ее убежденность в собственной правоте и истинности чистой духовной Агапэ поразили именно Костика до глубины его романтической души. Он поверил ей, он даже прошептал – Света, я думал о тебе плохо, но ты, ты удивительная. И я верю в чистую любовь и даже думаю, что люблю тебя… И Вита.

Вот поэтому и случился наш с ним крах. Костя посредством Светкиного романа погрузился в фантазию, которую я совсем не разделял. Я продолжал вести себя, как и раньше, не замечал его отчаянной нежности к себе, меня раздражало его постоянное «люблю». И однажды на каком-то празднике с друзьями я, перепив немного лишку, заболтался с приятелем. Костик напомнил про время и свое присутствие, я грубо послал его. Всю дорогу домой он молчал, а там – Ты, Витька, ты плюешь на меня, на всех, тебя интересует только секс! Ты сам не замечаешь, как облапываешь парней, ты скотина!

Меня замкнуло. Кто он такой, чтоб учить меня? Мямля, впадающий в панику и депрессняк всякий раз, как грешный мир во всей его суровости заявляет о себе. Заявляет о том, что он, Костя – всего лишь безвольное крошечное насекомое. А он не хочет мириться с этим, бежит к унылым как он сам изгоям и ноет, ноет… Я проорал – ПОШЕЛ ТЫ!!! Вали отсюда! Нах ты мне нужен, нах мне твоя задница – да вокруг полно намного лучше твоей!

Он первый ударил меня. Не больно, только для того, чтоб закрылся мой рот. Моя реакция была предсказуемой, автоматической и молниеносной. Левый кулак резко вошел ему под дых, правый крепко припечатал скулу и свез нос. Несколько секунд я тупо смотрел, как он корячится на полу в гостиной, затем встает, вытирает кровь, ни слова не говоря собирается и уходит. Вслед его спине летят его оставленные вещи. Мерзкие ругательства. И я сам, пытающийся то ли наподдать ему снова, то ли остановить. Следующие три дня я выкуривал по две пачки сигарет, запивая их пивом и вином вперемешку. Светка пришла как раз на третий день, она как и всегда все поняла сразу. Она подняла мое опухшее лицо, прижала к своему впалому животу, гладила затылок и говорила – Господи, Вик, какой же ты урод. Ты несчастный, глупый, тупорылый дурак-из-жопы-ноги. Ты ведь убиваешь не Костика, ты убиваешь себя. Ты мучаешь, пытаешь, ломаешь свою душу. И все только потому, что не видишь очевидного. Того, что всегда видела я и видел Костик… Того, о чем я знаю. И верю.
Но только сейчас я стал понимать, что она действительно знала. Знала больше, чем я. Именно по этой причине я и вез ей и только ей исписанные именем Вилли листочки из далекого 45-46-го года.

Она бережно отобрала у меня письма, поднесла их к лицу и понюхала, шурша острым носиком по мятым страничкам. – Какой запах, - выдохнула она, - это запах его любви, его страданий, его жалости и нежности…. Она, не прочитав ни слова, умудрилась обнаружить отпечаток души моего деда на этих хрупких листках.
– Смотри, Вик – вот здесь он плакал. Да-да, только слеза могла так размыть строчки. А вот здесь он очень долго просто сидел над листком, не зная, какими словами выразить свои чувства. Видишь, какой большой пробел между словами и другое слово написано дрожащей рукой. – Садись на пол, Вик, мы вместе будем молча читать, молча страдать и переживать. Это важно, это очень, очень важно для тебя. И всех нас.

Я стал читать письмо за письмом, Света разложила их на полу и склонилась рядом с моим ухом, я ощущал ее легкое дыхание, прерываемое редкими всхлипами. Но потом я совсем забыл о ней, погрузившись в мир человека, о котором почти ничего не знал. Да и не хотел знать до самого сегодняшнего утра. А теперь я сам стал им – майором Александром Зверевым, израненным в жестоких боях, выжженным жестоким убийцей, неземной силой брошенным в самое пекло непонятного и чуждого ему чувства к тому, кого еще каких-то полгода назад он мог бы с легкостью и усмешкой убить, перерезав горло остро отточенной финкой.

«Он скорее всего умрет. Я не спал всю ночь. Курил во дворе. Думал – что мне с того? Сколько немцев я убил своими руками, пластовал им глотки. Сколько горя принесли они нам. Я видел убитых женщин и детей. Я мстил. Ненавидел. Стрелял их, даже пленных. Они заслужили. Ненавижу. Всех. Кроме него. Чего в нем? Светленький глаза большие. Очень худой. Прежний начальник морил их голодом. Многие померли и назначили меня. Чтоб немцы работали и не дохли. В первую же ночь, как пришел сюда, зашел в барак. Он орал во сне – нихт шиссен! Нихт шиссен! (Не стреляйте!). Политрук тов. Артемов сказал, что этот из Германии, контуженный, вроде сначала его хотели расстрелять, когда он попался, да пощадили. Я б не пощадил тогда. Но он такой худой и кричал во сне жалобно. Проснулся, увидел меня и тов. Артемова и хотел встать, но тов. Артемов сказал – лежи, Вилли. И он лежал. Только глаза (неразборчиво). А утром после построения, где я сказал им с помощью переводчика, что они враги и пусть вечно благодарят наше советское правительство и лично тов. Сталина, что оставил им жизнь, я увидел его у столовой. Они столпились – ждали, когда пустят. Я решил посмотреть, чем их кормят, что они такие тощие и дохнут. И я уже прошел почти, как услышал – гутен морген герр майор. Обернулся от удивления. Этот, что кричал в бараке, улыбался мне. Такой худенький. Глаза огромные. Бледный, волосы золотистые. Странный. Улыбался. Я кивнул в ответ. Сколько ему лет? Пошел, взял его дело. Ему месяц как исполнилось восемнадцать. В Советском Союзе не воевал. Только в Германии. Фамилия Зейцель. Почти как заяц. Смешно. 19 июня 1945 года. Майор МВД Зверев А.».

«Пришел на службу очень рано. Опять не спалось. До побудки контингента – целых два часа. Чуть не упал когда увидел его. Он сидел на траве за четыре метра от забора. На небо смотрел. Плакал. Я знаю неплохо немецкий, все же в разведке воевал. Спросил, чего он здесь делает. Он сказал, что небо красивое. Очень красивое. Если бы у него был карандаш и бумага, он бы нарисовал. Я приказал ему отправиться в барак. Не дело сидеть у забора. Потом я поехал по делам в город, в управу. В магазине купил альбом для школьников и цветные карандаши, последние взял. Туго со всем этим. Вечером вызвал Вилли к себе и отдал ему альбом и карандаши. Пусть рисует. Он так радовался, что снова разревелся. Я приказал прекратить реветь. Не дело. Назначил ему работы – на лесозаготовках. 25 августа 1945 года».

«Он хорошо рисует. Деревья, цветы и небо. Красиво. Группа лагерных антифашистов сделала красный уголок в столовой, она стала клубом. Там и развесили рисунки Вилли. Сегодня я очень долго на них смотрел. 2 сентября 1945 года».

«Немцы работают на лесозаготовках. Бригадиры из наших их ценят. Лучше бы работали, чем воевали. Но очень трудно оздоровить их. Скоро приедет комиссия, а вчера умерло у меня пять истощенных в мед. блоке. Пайки небольшие. А работают они по десять часов. Тут чтобы их оздоровить, надо в три раза больше пайку. Вилли освободил от лесозаготовок. Вчера он упал в обморок. Диагноз – белокровие. Утром пока жена спала, отлил пол-литра молока и отнес в лагерь. Вызвал его и отдал молоко. Вечером жена устроила ругань – молока не сыщешь в поселке. Колхозники все отдают в заготконтору, себе и так ничего, на продажу нет ничего. Она беременна и ей молоко нужно. Я сказал, что сам выпил. Она обозвала меня. Я опять ушел в лагерь. 22 сентября 1945 года».

«Теперь ношу ему молоко и хлеб от председателя колхоза, договорился с ним – якобы молоко нужно беременной жене. Вилли чуть ожил. Лежит, но рисует свои картинки. Я сказал, что у него хорошо выходит. Он сказал – данке. Он сам из Дрездена. У него погибла вся семья – разбомбили союзники. Но он хочет домой. Он даже не успел и выстрела на войне сделать. Взрывом его откинуло, а тут наши. Он и руки вверх, а один навел свой ППШ и хотел стрелять. И тут Вилли говорит – я от страха описался. И потерял сознание. А когда пришел в себя, тот, кто хотел стрелять сидел отвернувшись а другие смеялись над его мокрыми штанами. И ему стало очень стыдно. Так он остался жить. А я сказал ему, что у меня погибла старшая сестра в блокадном Ленинграде. Она там училась и осталась в блокаду. Она мне успела письмо написать, где рассказала, как малые дети от голода умирали. Вилли слушал меня, слушал. Потом говорит – простите нас… Я встал и ушел, не хотел чтобы он видел как я плачу. 15 ноября 1945 года».

«Я не могу его ненавидеть. Продолжаю его подкармливать. Делаю это, чтобы никто не видел. Могут ведь и посадить как сочувствующего, да мало чего могут приписать. А мне просто жалко, жалко этого мальчишку. 30 ноября 1945 года».

«Не разрешил немцам устроить ихнее католическое рождество. Наглые твари. Пришли к нам с оружием убивать нас, превращать в рабов. Мы им жизни их подлые оставили, да еще и кормим, хоть и самим есть нечего. Эти тоже не в сытости живут, суп из капусты два раза в день да хлеб. А чего они хотели? Черной икры? Как вспомню, сколько друзей схоронил, как Паша Звягинцев у которого от осколочного в живот кишки выпали на землю орал! Кричал – пристрели меня, нет сил мучиться. И Вася маленький, и Вася рыжий, и Коля Ермолаичев – румяный сибиряк, так пел хорошо, все погибли. Не могу забыть. А этим рождество их подавай. Нет, гниды, работайте. Будете лес валить до посинения. И никаких праздников. Так уж я разозлился, что пнул Вилли, который мыл пол в бараке. Ничего ему не принес. Принес на следующий день как всегда молоко и сухарей. А он не взял. Сказал, что все равно здесь и умрет. Лучше раньше, чтобы не мучиться. Я опять разозлился и сильно ударил его. Он упал и плакал на полу. Мне стало стыдно так, неловко. Он никак не может поправиться. Все такой же тощенький, бледненький. В обмороки падает. И тут я еще добавил. Он и выстрела не сделал. Поднял я его с пола, усадил на стул, пытался успокоить. Мне двадцать пять, ему восемнадцать. Я чувствую себя старым, а он все одно как мальчишка. Зачем я его ударил? Я сказал ему по-русски, он стал понимать хорошо по-русски – не плачь. Я больше никогда тебя не ударю. Никогда. Если бы не война, мы могли бы дружить. Он неплохой парень, так хорошо рисует и улыбка у него такая (неразборчиво). Смешной, немного лопоухий. Заяц. Я ему сказал – ты заяц. Он засмеялся и я вместе с ним. Я даже прижал его к себе на секунду, только на секунду. Надо же, какой теплый. Не буду его бить, никогда, никогда! 25 декабря 1945 года».

«Вилли все хуже. Отправил его с неделю назад в районный  госпиталь для военнопленных, там хорошие врачи. Сегодня приехал проведать. Привез ему заварки и конфет из жженого сахара. Иду по коридору, откуда он выскочил? Первый меня увидел. Спешил ко мне, шатался. Улыбка до ушей, так рад, так рад говорит и повис у меня на шее. Вот еще. Глупый немец. Я отцепился от него, сунул кулек с гостинцем. А он все улыбался, глазищи в пол лица. Глупый. Я отвернулся и пошел. А у самого сердце стучит. Чую, как смотрит мне в спину. Но решил не оборачиваться, не смотреть на него. А то в горле что-то застряло. Говорил с врачом. Тот сказал – у вашего плохая болезнь крови. Забыл я, как называется. Он сказал, это от голодания, организм ослаблен, и еще чего-то. В общем, не просто белокровие, а плохое белокровие. Это не лечится. Надо бы его домой отправить. Хоть увидел бы перед смертью родную землю. Но приказа, чтобы немцев отпускать нет. Сначала венгров, румын. А немцев – нет. Может, с конца 46-го приказ будет. Доживет ли он? 1 февраля 1946 года».
«Вилли опять в лагере. Не век же ему в госпитале, где каждый день немцы помирают и он это видит. Поместил его в медблок. Он плохо ходит. Я не хочу, чтобы он умирал. Ночью пришел к нему, подошел к нарам. Там все спали. Он тяжело дышит. Не проснулся, когда я погладил его по голове. Его обрили в госпитале. Бедный. Я еще раз его погладил, шепотом сказал, чтобы он жил. Он должен меня слушаться. Он должен жить. 14 февраля 1946 года».

«Сегодня была комиссия из Москвы во главе с генералом МВД. Они проверяли правильность исполнения приказов и состояние военнопленных. В столовой выставили столы для комиссии – там посередине генерал сидел и военврачи. Я тоже вынужден был сидеть. Немцев заводили побригадно и заставляли раздеваться полностью. Каждого тщательно осматривали. Врач оттягивал кожу на боку и смотрел, какая у немца стадия дистрофии. Много еще дистрофиков. А что делать, если их рацион не увеличивается? Капуста и хлеб. Три грамма жира на рот в сутки. Вилли тоже осматривали. Я опустил глаза, не мог на него смотреть. Он прикрывался ладонями, ему приказали – руки по швам. Я не выдержал – посмотрел. Господи ж ты боже мой, он дрожал. Я сказал комиссии, что он болен, надо отпустить, тут холодно. Не хотел, чтобы пялились на него. Совсем несчастный, больной мальчишка. В этот вечер я напился. 19 марта 1946 год».
 
«Он не встает. Я не знаю, что делать. Я не могу часто заходить к нему в барак. Кто знает, что там могут подумать. А он лежит, у него жар, что-то бормочет, не разберешь. Врач сказала – все, конец ему. Может, еще месяц. Что делать? Прихожу каждую ночь во все бараки вроде для проверки. В его барак захожу, и внутри все жжет больно. Я могу только погладить его по голове. Просто гладить по голове. Вот и все, что могу. Он ведь мальчик, немец, а я советский офицер. Он умирает, а я зачем-то живу. Горько. Горько, что все мы так жестоки. И я был жесток. Сейчас думаю – зачем я расстреливал других пленных, может среди них был такой же Вилли? Зачем мы убиваем друг друга? Какая разница, на каких языках мы говорим, если он человек и я человек? Он такой (неразборчиво), я еще не видел таких. Что же это со мной? Я не понимаю. Я не смог его ненавидеть, молю только об одном – чтобы он еще один день прожил. Еще день. И глажу его. Пусть чувствует, что есть в этом мире хоть один человек, кто его так сильно (зачеркнуто). Кто так сильно хочет, чтобы он жил. 9 апреля 1946 год».

«Вилли, Вилли. Вилли…(неразборчиво, размыто), Вилли. Прости. Прости. 18 апреля 1946 год».
«Утром приказал похоронить Вилли и сделать табличку с его именем. Он был особенным. От него всегда шло тепло. Сохраню его рисунки. Я пришел на их кладбище ночью. Обещал, что съезжу в Германию, отыщу место, где был их дом и скажу его земле, что он был хорошим немцем. Самым лучшим. Скажу Германии, что простил ее за то только, что Вилли здесь родился. Будь проклята эта война. 19 апреля 1946 год».

«Каждый год езжу по памятным местам. Ездил в Польшу, где похоронены Вася маленький, Вася рыжий. В Белоруссию тоже ездил – там Паша Звягинцев лежит. Все в братских могилах, монументы. Я приношу цветы и говорю, что они вечно будут жить в моем сердце. Был и в Германии. Через нашего консула нашел дальнюю родственницу Вилли. Отдал ей его рисунки, сказал, что он был очень хорошим. Он не мучился, когда умирал. От его могилки не осталось и следа. Только я один знаю, где он лежит. Приезжаю, глажу землю. Я сдержал обещание – простил всех немцев и всю Германию. Не могу себя простить, что тогда ударил его. Последний раз был на месте, где он похоронен три дня назад. Там построили целый район и над его могилкой стоит большой дом. Здесь живут счастливые люди, смеются дети. Я почему-то уверен, что Вилли был бы рад, если бы видел счастье этих людей. Я прижался к стене дома – она теплая, такая же теплая, каким был он. Мне никогда не забыть его. Каждый день и каждую ночь я вспоминаю о нем. Такой смешной. Такой бедный мальчишка. Я уж стар и раны мои все больше болят. У меня семья, дочка и сын, внуки и внучки. Вилли, ты был бы счастлив, если бы знал, что жизнь продолжается. Жизнь продолжается, Вилли. Мой Вилли. 22 апреля 1972 год».

Я несколько раз перечитывал это последнее письмо. Что-то больно ломило в горле. Света тихо плакала, отвернувшись к стене, ее худые плечики мелко-мелко вздрагивали. Я пошел на кухню, выкурил три сигареты, одна за другой. Услышал шорох в прихожей, метнулся туда – Света одевалась. Я все понял, накинул куртку, вместе мы выбежали во двор, сели в машину. – Я буду ждать тебя, нет, вас обоих здесь хоть целую вечность, - шепнула она, отправляя меня в подъезд дома. Дома, где горели окна в квартире Кости.

Он открыл мне дверь и тут же отвернулся – синяк под его глазом  кричащим укором взрезал мне грудь. Я развернулся в прихожей, схватил его за плечи, он несильно сопротивлялся, но молчал. Минута легкой борьбы и я прижал его к себе, чувствуя, как заходится его сердце, как его ритмы один в один совпадают с трепетанием во мне самом. Я прижимал его к себе все сильнее, он вдруг задрожал и уткнулся в мое плечо. А я как был в куртке, упал перед ним, почувствовав невероятную слабость в ногах. - Прости, - хрипел я ему в колени, - прости. Никогда больше, слышишь, никогда, я никогда не ударю тебя. Я не сделаю тебе больно! Прости меня, Костя.

Он свалился рядом со мной в прихожей, - да что ты, Вит, я давно простил, просто не знал, как сказать. Я ждал тебя. Так ждал тебя!

Мы лежали с ним в обнимку прямо на полу, заползали ладонями под одежду, стонали, целовались, прощали и просили прощения, я впервые в своей взрослой жизни ревел в его футболку. Он вытирал мои слезы и дышал где-то под подбородком, и мне ничего больше не было нужно, - просто так лежать на полу в прихожей, не говоря ни слова. Я всхлипывал и вздрагивал, впервые в жизни понимая, как же это просто и легко, как спокойно – свернуться в его руках прощенным, очищенным, отдающим всего себя до последней клетки, до атома…

Не помню, сколько мы так лежали – может, полчаса, может, целую вечность. Потом я встал, поднялся и Костик, вместе мы подошли к окну. Во дворе под фонарем стояла тонкая одинокая фигурка, с головы до ног занесенная снегом. – Света? – изумился Костик. - Что она там делает?

– То, что умеет. Знает и верит. В А-га-пэ, - в прощение, сострадание,  понимание и – Любовь, - выдохнул я, - И она права, Костик. Теперь-то я точно знаю. Я верю…


© Copyright: Вик -Автор, 2010
Свидетельство о публикации №21012111172


Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
litcey.ru
Главная страница