Общее понятие мифа и мифологии




НазваниеОбщее понятие мифа и мифологии
страница10/11
Дата публикации24.02.2013
Размер1.67 Mb.
ТипДокументы
litcey.ru > География > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Г. Б. По-вашему, миф не может быть идеологичен?

А. П. Миф не может быть идеологичен, потому что миф есть. Когда мы его конструируем, он уже есть. Мы можем на него идеологически ссылаться, но это совершенно другое дело. Мы можем на всё идеологически ссылаться. Мы можем идеологически ссылаться на “Евгения Онегина” Пушкина и на “Я помню чудное мгновенье...” Идеология — это в значительной степени вопрос употребления текста, а не самого текста.

Г.Б. То есть сотворение мифа или мифотворчество изначально всегда неидеологично. Можно сказать также, что мифотворчество всегда ненаучно. Вы же говорите в одной из Ваших книг об области науки, называемой “мифологией”. Возможно ли вообще научно объяснить миф? Исследователь мифа почти всегда сам создаёт собственный миф, добавляя очередной уровень мифотворчества, то есть исследование мифа уже есть мифотворчество.

А.П. Я с Вами в принципе согласен, но дело в том, что, я думаю, было бы неправильным фактически приписывать науке то, что она занимается только теми вещами, которые можно научно изучать. Наука занимается всеми вещами, хорошо это или плохо. Здесь очень прельстительно было бы сказать, что философия может лучше понимать и чувствовать миф, но именно философия как не-наука. И когда я говорю о философии, я не противопоставляю её науке, я просто говорю: “ Это нечто другое”. Это другой способ мышления. Я не знаю ни одной философии, которая не была бы мифологична. Более того, я думаю, что очень многие положения науки мифологичны. Но, когда мы говорим “мифологичны”, мы не должны забывать, что здесь нет самонаблюдения и самосознания. Человек, который признаёт, что вещи, которые он говорит, отсылают нас к какому-то мифу, уже чрезвычайно многим рискует, потому что он уже не отделяет себя от объекта своего мышления.

Г.Б. Миф — самая объективная реальность. В то же время, исследователь мифа, рассматривающий миф в качестве начала, доминирующего над историей и литературой, обвиняется историком или литературоведом в необъективности. Говорится (как Умберто Эко, критикуя Рене Генона и традиционалистский подход), что собирая кубики мифологем такой исследователь способен выстроить любую желаемую мифологическую систему: каждая мифологема у него оказывается связана, аналогична или тождественна другой, и осмысленное заключение становится невозможным. Отсюда вопросы: существует ли мифологический факт и насколько объективна реальность мифа?

А.П. Когда Вы говорите: “Может ли миф изучаться внеисторически?”, я отвечаю: не может, поскольку миф нам дан всегда в каком-то тексте, и текст — это явление историческое. Но миф как конструируемый нами сюжет или идея текста чревычайно трудно историзируется. Я скорее склонен думать, следуя в своём мышлении здесь за Вальтером Беньямином, который говорит, что миф — это то, что нам остаётся от глубокого прошлого, но это глубокое прошлое везде, даже на самой поверхности. Поэтому оно глубокое, но и неглубокое. Мы это можем взять из глубокого подполья, из глубочайшего колодца, доходящего до центра Земли, и со своего чердака. Поэтому миф не соотносится с историей в том смысле, в каком с историей соотносятся его текстовые манифестации или его употребление. Это совершенно разные вещи, и это всегда надо иметь в виду. При том, что милейший Умберто Эко, критикуя генонистов и вообще все эти традиционалистские движения конца двадцатых — начала тридцатых годов, конечно, совершенно прав. Ну разумеется, они занимались кубиками. Разумеется, они, в каком-то смысле, играли в старую детскую игру конструктор. Но этим же занимается и он сам, предлагая нам свои очень талантливые поначалу семиотические предпосылки изучения текста. Я думаю, большую роль тут играет чисто субъективный фактор того, что к традиционалистскому подходу потерян интерес, тот интерес, который был в двадцатых годах. А этот интерес сам по себе очень мифологичен, потому что первая мировая война воспринималась как конец, как полное разрушение, что всегда своим обычным задним числом, рефлексом имеет традиционализм, то есть искусственное восстановление.

Г.Б. Здесь можно вспомнить, что Рональд Толкин, писавший после первой мировой войны, которая так или иначе повлияла на его мифологию, несомненно был одним из участников этой традиционалистской волны, был традиционалистом (но не генонистом).

А.П. Безусловно был. Но Толкин принадлежит совершенно не к той линии, к которой принадлежали Генон, Карл Густав Юнг, Мирча Элиаде, Ананда Кумарасвами, весь этот круг. Я бы сказал, что Толкин был человек самобытный и самодостаточный. Я думаю, что он очень хорошо сам иллюстрирует мысли о мифе Вальтера Беньямина, которого он, насколько я понимаю, не знал. Сам Толкин хотел сформулировать, воссоздать какое-то мировоззрение, которое он сознательно основывал на определённом этническом круге, кельто-германском, конечно, прежде всего германском. И в этом смысле его попытка воссоздания мифа в искусстве литературы была, как мне кажется, гораздо более удачной, чем попытка Вагнера. Нет, я сейчас не говорю о божественной музыке Вагнера, которую большинство людей слушают с удовольствием, вообще закрыв глаза на совершенно кретинские мифологические отсылки в его операх. Между прочим для меня Вагнер был гораздо менее мифологической фигурой, чем Толкин, что очень важно. Я думаю, что Толкин сам по себе. Его подвиг заключался в том, что он, как и другие члены этого оксфордского кружка (Чарльз Вильямс, К.С.Льюис), включал себя в это. Толкин совершенно не боялся упреков в том, что он отрывается от реальности. Он говорил: “Но это моя реальность. И надо же в конце концов читать что-нибудь интересное”. Поэтому он говорил в своей беседе с К.С.Льюисом: “Джак, мы в конце концов и пишем для этого, потому что читать нечего”. И К.С.Льюис жаловался: “Я не могу читать всю эту дребедень, — говорил он. — Разве можно читать Герберта Уэллса?” Замечательна нелюбовь к Уэллсу, потому что это фантастическая литература, а они тоже писали фантастическую литературу. Они считали, что их литература обладает мифологической органикой, что это не выдумка, а это то, что есть в мифе, это то, что есть в мире. Это то, что, опять же, выражаясь беньяминовским языком, вытягивается из глубины или снимается сверху. Это способ жизни для них, это не идеология. Идеология всегда обладает нормативными качествами: ты так должен, мы так должны. Я вообще думаю, что настоящий мифолог, будь он исследователем мифа или писателем, воссоздавателем мифа, всегда крайне индивидуалистичен.

Г.Б. Возвращаясь к идеологичности или неидеологичности Толкина, что Вы можете сказать по поводу его эссе “О волшебных историях”, где его мифология обращена к современной послевоенной (уже после второй мировой) реальности? Критика Толкином современного мира не уступает в резкости геноновской и любой другой традиционалистской критике, разница лишь в идеологии “эскапизма”, проповедуемой оксфордским профессором. Таким образом, мне кажется, Толкин не менее идеологичен, и только его место в научной иерархии удерживало писателя от резких идеологических высказываний. Его проект и его пессимизм по отношению к современному миру очевидно близок другим традиционалистским подходам.

А.П. Да, но вот что здесь очень интересно — это идея конца мира. Традиционалисты, с точки зрения и Толкина, и К.С. Льюиса, и Чарльза Вильямса, все были неправы, потому что они (традиционалисты) считали, что первая мировая война была концом света. Традиционалисты не понимали, что конец мира сам по себе — очень важный элемент мифа. Поэтому разочарование после второй мировой войны мифологически совершенно не равно разочарованию после первой. Вопрос конца мира, в отличие от того, как всякого рода футурологические идеи сейчас конструируются, — это не вопрос, что стало совсем плохо. При мифологической корректности конец мира — это конец мира, плохо вам или хорошо. В этом смысле, я думаю, в особенности под конец, пессимизм Толкина был пессимизмом человека, которому просто очень трудно жить в этом мире. Он не любит этот мир как он есть. Этот мир себя неправильно осознает. Он кончается, и это не конец мира в каком-то эсхатологическом смысле, потому что этот конец мира несёт в себе миф конца, который есть необходимость какого-то чисто мифологического изменения и превращения. Это и пессимизм, и одновременно оптимизм, как уход эльфов со Срединной земли в конце “Владыки колец”.

Г.Б. Очевидно, этот пессимизм и оптимизм явились отражением христианства Толкина. Основой его эсхатологии была идея обновлённой Арды, обновлённой Земли, которая уже не будет прежней Ардой. Отсюда оптимизм и надежда, идущие от слов Апокалипсиса: “И видhхъ небо ново и землю нову: первое бо небо и земля первая преидоста”.

А.П. Мне очень трудно об этом говорить, не зная христианской теологии. Когда я читаю Толкина, у меня нет впечатления, что он был теологически особенно последовательным католиком, каким он безуспешно старался быть всю свою жизнь. Я думаю, что в его мифотворчестве была большая сила языческого пласта. Когда я говорю: языческий миф или христианский миф, такого деления нет. Миф есть миф. Я говорю только о его индивидуальной проработке. То, что Толкин был религиозным человеком, в этом нет никакого сомнения, хотя я сейчас категорически отказываюсь говорить о том, что такое религиозный человек, потому что сам им не являюсь. Я думаю, что пессимизм Толкина был скорее пессимизмом языческой мифологии, но это относительный пессимизм, который можно найти в любой великой религии. Его можно найти в христианстве, его можно найти в буддизме в меньшей степени. Самое интересное в мифологии Толкина — это то, что он не пытался установить баланс между возобновляемыми и восстанавливаемыми им мифами и действительностью. Он скорее рассказывал другим миф. В этом смысле он был мифической фигурой.

Г.Б. Наверное, огромный языческий пласт у Толкина мог восприниматься им и может быть понятым нами, как своего рода его Ветхий Завет. Можно сказать, что персонажи его книг отражают англосаксонское или кельтское представление о благочестивом язычнике.

А.П. Я думаю, что эта линия тоже есть, но я не хочу быть здесь неправильно понятым. Так же, как миф не может быть хорошим или плохим, справедливым или несправедливым, так же он не может быть христианским или буддийским. Каждая религия аппроприирует или, как любил говорить Беньямин, вытягивает мифические линии и превращает их в свои. Поэтому мне кажется, что классическая эволюционистская школа мифологии, проделавшая гигантскую, колоссальную работу, в целом методологически была очень неправильна. Скажем, сама формулировка сэра Джэймса Фрэзера “Миф в Ветхом Завете”, “Миф в христианстве” методологически несущественна. Миф — это миф, он не может ни отождествляться в каждом из своих элементарных сюжетов и ситуаций с данной религией, ни, менее всего, ей противопоставляться как её предпрошлое. Ни одна религия не может выводиться из мифа. Религия — это другое дело. В конечном счёте, религия — это путь к спасению. Что на этом пути собирается и используется — это вопрос уже чисто исторический. То есть мы уходим из мифологии, когда мы переходим к её конкретным употреблениям, и мы переходим к религиям и к идеологиям. К сожалению, очень часто. Почему к сожалению? Это очень субъективно. Просто не могу воздержаться.

Г.Б. Когда мы говорили о мифологии Толкина, я вспомнил об одной характерной черте его книг — юморе. Юмор во “Властелине колец” или “Хоббите” подчёркивает ту самую оптимистическую сторону толкиновского мировоззрения, которую Вы отметили. Но является ли юмор Толкина частью его мифологии, не здесь ли проходит тонкая граница между владениями мифолога и областью литератора? Смех, юмор, гротеск, сатира присущи литературе, не вызывая, как правило, ни у кого раздражения. Так ли в мифе? Губит ли смех миф, как это происходит, с моей точки зрения, в “Маятнике Фуко” Умберто Эко? Может ли миф стать смешон и остаться мифом?

А.П. Смешным может стать всё что угодно, это вопрос восприятия и употребления. Я вовсе сейчас не хочу оградить миф от всех возможных модернистских и постмодернистских перипетий. Количество реакций на миф неисчислимо. Смех — одна из них. Он не может убить миф. Повторяя Беньямина, я склонен думать, что такая реакция на миф, как смех, способна его сохранить в данном периоде времени. Наше отношение к смеху и к юмору очень примитивно и зачастую банально. На самом деле это абсолютно нормальная или нереальная реакция нормального человека. Другое дело, когда мы уже начинаем интерпретировать эту реакцию научно, идеологически, порой даже философски. Это совершенно другое дело. Без смеха жизнь мифа тоже невозможна. Я думаю, что над некоторыми грубовато смешными сценами из рассказываемых бардами мифов древние кельты так же смеялись, может ещё и больше, как сейчас, когда мы их читаем. Неполнота мифологии Умберто Эко заключается в том, что он абсолютизирует постмодернистский подход не только к мифу, а к чему бы то ни было. Это был период, когда появилось довольно много необычайно талантливых людей, главной ошибкой которых, не методологической, а человеческой, было чрезмерное преувеличение данного периода времени и себя в нём. Если хотите, такой постоянный эпистемологический восторг: “Ну как здорово у нас всё получается!” Они не понимали, что через сто лет опять здорово получится, или две тысячи девятьсот шестьдесят четыре года назад тоже неплохо получалось. Вообще все конечности, всякое самоабсолютизирование во времени и пространстве всегда наивно и банально. Мне в этом смысле кажутся гораздо более интересны попытки мыслителей релятивизировать не изучаемую или осмысливаемую ими действительность, а, прежде всего, самих себя. Я думаю, что настоящий крупный мыслитель — субъективный релятивист в первую очередь.

Г.Б. Возвращаясь к роли смеха в мифе, не кажется ли Вам, что в вопросе о смехе, мы подходим к теме исторического восприятия мифа? Так, для современного человека, понять, над чем смеялись древние кельты или даже участники развлекательных программ шестидесятых годов, достаточно трудно.

А.П. Любая реакция на миф уже в нашем восприятии сейчас по необходимости исторична. Иногда такого рода исторические эксперименты бывают очень удачными, иногда нет. Произведённый буквально на ходу Хайдеггером анализ знаменитого хора о человеке из трилогии об Эдипе — может быть, одна из самых блестящих страниц, которые были написаны Хайдеггером, потому что он, пытаясь исторически осознать миф, при этом не отрывается от его внеисторической бытийности. Современному мыслителю это чрезвычайно трудно сделать, потому что современный мыслитель всегда безумно увлечён исторически самим собой, своим местом. Это очень забавно. Между прочим, в том же можно упрекнуть в очень многих других вещах и того же самого Хайдеггера. Это такое, очень типичное для многих мыслителей, философское хвастовство, или, говоря об этом другим языком, это абсолютный субъективизм. Но, в конце концов, не так уж и трудно понять, что перед мифом, внутри которого ты себя ощущаешь, ты ничто. Не потому что ты со всеми твоими мыслями хуже этого мифа, а потому что тебе никогда его не увидеть, потому что тебе никогда самому без черпания оттуда ничего интересного не придумать. Но это не пессимизм. Я физиологический оптимист, я считаю, что в этом есть надежда, что всегда есть что-то неизбывно замечательное.

Г.Б. Мне кажется, характерный пример того субъективного релятивизма мыслителя или писателя, о котором Вы говорите, может быть прослежен в творчестве того же самого Розанова с его постоянной самоиронией и юродством. Русский юродивый часто совершает поступки смешные для мира, но этот людской смех (сквозь слёзы) не порочит святость юродивого, и такой смех органичен для мифа о юродивом. Не этот ли вариант смеха как самоуничижения мы наблюдаем в случае Розанова?

А.П. Василий Васильевич мог себя чувствовать абсолютно свободно в мышлении, потому что под его свободой лежала совершенно железная систематичность. Розанов был очень систематический мыслитель, поэтому, о чём бы он ни говорил, он чувствовал себя дома. Он никогда не боялся ошибки, никогда не боялся быть неправым. Он всегда был готов взять назад сказанное, потому что это тоже было проявлением его ментального релятивизма. Он никогда не стоял на своём так, как это было принято делать. Опять же есть другой очень интересный момент: Василий Васильевич не был презрительным человеком, это ошибка. Он не презирал окружающих, он о них сожалел в гораздо большей степени, чем он их презирал. Позиция Розанова была реакцией в очень значительной степени на абсолютную серьёзность начала века. Возьмите философскую литературу и поэзию, читать же страшно, как серьёзно относились эти люди к тому, что они делали, и к самим себе. Розанову это, по-моему, надоело уже с конца века. Он даже к наименее серьёзному из них, к Владимиру Соловьёву, стал хуже относиться из-за этого. Ему надоела эта угнетающая серьёзность Ивэнова, Блока и Белого, то есть та серьёзность, которая не давала их мышлению быть релятивным. Это такая абсолютная, простите за плеоназм, самоабсолютизация. Розанов же был человеком, который очень глубоко чувствовал, что с тем, что есть под нами, мы ничего не можем сделать. Мы можем только одно: из этого черпать. Он был одним из немногих, кто чувствовал себя не орудием чего-то постороннего, гнетущего, великого и всей этой прочей символистской дребедени, а наоборот: он чувствовал жизнь этого гигантского мифического подтекста, и очень радовался.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Похожие:

Общее понятие мифа и мифологии iconПоздравления в День св. Валентина
Согласно мифологии, любой поражаемый стрелой Купидона влюбляется в первого увиденного им человека. В мифологии Купидону соответствует...
Общее понятие мифа и мифологии iconЭкономическая безопасность
Общее понятие экономической безопасности и характеристики основных её показателей 4
Общее понятие мифа и мифологии icon39. Общее понятие о вещных правах
Характерные признаки, отличающие абсолютное право от права относительного, состоят в следующем
Общее понятие мифа и мифологии iconШкольный тур Московской региональной олимпиады по обществознанию
По какому принципу образованы ряды? Назовите понятие, общее для приведенных ниже терминов, объединяющее их
Общее понятие мифа и мифологии iconНачальное общее образование пояснительная записка
Начальное общее образование первая ступень общего образования. В российской Федерации начальное общее образование является обязательным...
Общее понятие мифа и мифологии iconПонятие инвестиций в добычу и переработку полезных ископаемых
Понятие текущих затрат при добыче и переработке полезных ископаемых. Понятие себестоимости и прибыли. Понятие затрат на оплату труда,...
Общее понятие мифа и мифологии iconЭнергия
Все написанное ниже имеет собой цель дать цельное, общее и всеобъемлющее понятие о том, исходя из каких принципов необходимо вести...
Общее понятие мифа и мифологии icon260807 «Технология продукции общественного питания» основное общее среднее (полное) общее очная

Общее понятие мифа и мифологии iconВоплощение авторского мифа в поэзии Теда Хьюза 1960-90х годов
Аспирантка Российского государственного гуманитарного университета, Москва, Россия
Общее понятие мифа и мифологии icon1 «Общее понятие о технологии. Виды воспитательных технологий»
На практике это приводит к недооценке планирования воспитательного процесса, непродуманности методики воспитательной работы, смешению...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
litcey.ru
Главная страница