Общее понятие мифа и мифологии




НазваниеОбщее понятие мифа и мифологии
страница9/11
Дата публикации24.02.2013
Размер1.67 Mb.
ТипДокументы
litcey.ru > География > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

В меньшей степени это касается Африки. Здесь, правда, также имеются и народы, стоящие на весьма низкой ступени развития, как бушмены, и скотоводческие народы, как зулусы, и народы земледельческие, народы, знающие уже кузнечное дело. Но все же взаимные культурные влияния здесь менее сильны, чем в Азии. К сожалению, африканские материалы иногда записаны не лучше, чем американские. Американцы все же сами живут в непосредственном соседстве с индейцами, Африку же изучают пришельцы, колонизаторы и миссионеры -- французы, англичане, голландцы, немцы, которые еще менее дают себе труда изучить язык, а если изучают, то не в целях записывания фольклора. Один из крупнейших исследователей Африки, Фробениус, не знает африканских языков, что не мешает ему массами издавать африканские материалы, не оговаривая, как он их получил, что, конечно, заставляет относиться к ним весьма критически.

Правда, и Америка вовсе не свободна от посторонних влияний, но тем не менее именно американские материалы дали то, чего иногда не дают материалы по другим континентам.

Таково значение мифов первобытных народов для изучения сказки, и таковы трудности, встречающиеся при их изучении.

Совершенно иное явление представляют собой мифы греко-римской античности, Вавилона, Египта, отчасти Индии, Китая. Мифы этих народов мы знаем не непосредственно от их создателей, каковыми являлись народные низы, мы знаем их в преломлении письменности. Мы знаем их через поэмы Гомера, через трагедии Софокла, через Вергилия, Овидия и т. д. Виламовиц пытается отказать греческой литературе в какой бы то ни было связи с народностью (Wilamowitz-Moellendorf). Греческая литература будто бы так же непригодна для изучения народных сюжетов, как Нибелунги Геббеля, Гейбеля или Вагнера -- для изучения подлинных Нибелунгов. Такая точка зрения, отрицающая народность античного мифа, прокладывает дорогу реакционным теориям и установкам. Мы будем признавать за этими мифами подлинную народность, но должны помнить, что мы имеем их не в чистом виде, и что их нельзя приравнивать к записям фольклорных материалов из уст народа. Приблизительно так же обстоит дело с мифами Египта. Мы также знаем их не из первых рук. Представления египтян нам известны через надгробные надписи, через "Книгу мертвых" и т. д. Мы большей частью знаем лишь официальную религию, культивировавшуюся жрецами в политических целях и одобренную двором или знатью. Но народные низы могли иметь иные представления, иные, так сказать, сюжеты, чем официальный культ, и об этих народных представлениях нам известно очень мало. Тем не менее мифы культурных народов древности должны быть включены в круг исследования. Но в то время как мифы доклассовых народов представляют собой прямые источники, здесь мы имеем источники косвенные. Они с несомненностью отражают народные представления, но не всегда являются ими в прямом смысле этого слова. Может оказаться, что русская сказка дает более архаический материал, чем греческий миф.

Итак, мы отличаем мифы доклассовых формаций, которые можно рассматривать, как непосредственный источник, и мифы, переданные нам господствующими классами древних культурных государств, которые могут служить косвенным доказательством наличия того или иного представления у соответствующих народов.

Отсюда предпосылка, что сказку нужно сопоставлять как с мифами первобытных доклассовых народов, так и с мифами культурных государств древности.

Таково последнее уточнение, вносимое в понятие "исторического прошлого", привлекаемого для сопоставлений и для изучения сказки. Легко заметить, что в этом прошлом нас не интересуют отдельные события, т. е. то, что обычно понимается под "историей" и что понимала под ней так называемая "историческая школа".

11. Сказка и первобытное мышление.

Из всего сказанного видно, что мы ищем основы сказочных образов и сюжетов в реальной действительности прошлого. Однако в сказке есть образы и ситуации, которые явно ни к какой непосредственной действительности не восходят. К числу таких образов относятся, например, крылатый змей или крылатый конь, избушка на курьих ножках, Кощей и т. д.

Будет грубой ошибкой, если мы будем стоять на позиции чистого эмпиризма и рассматривать сказку как некую хронику. Такая ошибка делается, когда, например, ищут в доистории действительных крылатых змеев и утверждают, что сказка сохранила воспоминание о них. Ни крылатых змеев, ни избушек на курьих ножках никогда не было. И тем не менее и они историчны, но историчны они не сами по себе, а исторично их возникновение, и оно-то и должно быть объяснено.

Обусловленность обряда и мифа хозяйственными интересами ясна. Если, например, пляшут, чтобы вызвать дождь, то ясно, что это продиктовано желанием воздействовать на природу. Неясно. здесь другое: почему в этих целях пляшут (причем иногда с живыми змеями (Warburg), а не делают что-нибудь другое. Скорее мы могли бы понять, если бы в этих целях лили воду (как это тоже часто делается). Это было бы примером применения симильной магии, и только. Этот пример показывает, что действие вызывается хозяйственными интересами не непосредственно, а в преломлении известного мышления, в конечном итоге обусловленного тем же, чем обусловлено само действие. Как миф, так и обряд, есть продукт некоторого мышления. Объяснить и определить эти формы мышления бывает иногда очень трудно. Однако фольклористу необходимо не только учитывать его, но и уяснить себе, какие представления лежат в основе некоторых мотивов. Первобытное мышление не знает абстракций. Оно ма

нифестируется в действиях, в формах социальной организации, в фольклоре, в языке. Бывают случаи, когда сказочный мотив необъясним ни одной из приведенных выше предпосылок. Так, например, в основе некоторых мотивов лежит иное понимание пространства, времени и множества, чем то, к которому привыкли мы.. Отсюда вывод, что формы первобытною мышления должны также привлекаться для объяснения генезиса сказки. На это здесь только указывается -- не более. Это -- еще одна предпосылка работы. Сложность этого вопроса очень велика. В обсуждение существующих взглядов на первобытное мышление можно не входить. Для нас мышление также прежде всего есть исторически определимая категория. Это освобождает нас от необходимости "толковать" мифы или обряды или сказки. Дело не в толковании, а в сведении к историческим причинам. Миф несомненно имеет свою семантику. Но абсолютной, раз навсегда данной семантики не существует. Семантика может быть только исторической семантикой. При таком положении перед нами возникает большая опасность. Легко принять мыслительную действительность за бытовую и наоборот. Так, например, если баба-яга грозит съесть героя, то это отнюдь не означает, что здесь мы непременно имеем остаток каннибализма. Образ яги-людоедки мог возникнуть и иначе, как отражение каких-то мыслительных (и в этом смысле тоже исторических), а не реально-бытовых образов.

Author: Александр Пятигорский

Title: “ЛИТЕРАТУРА И МИФ” (Беседа Григория Бондаренко с известным философом, профессором Лондонского университета)

No: 8(26)

Date: 16-08-99

Григорий Бондаренко. одно из направлений Ваших исследований — сравнительная мифология. Если Вы различаете литературу и миф как жанры, с точки зрения мифолога или даже с точки зрения мифа, что побеждает в конечном счёте — литература или миф?

Александр Пятигорский. Я думаю, что трудно ответить на этот вопрос, потому что литература, как я себе представляю содержание этого понятия, сводится к определённым объектам. Мы говорим: “Книга, роман, стих, поэма”. Литература — это, вообще говоря, конкретный объект или сумма конкретных объектов. То есть литература, с точки зрения наблюдателя, обладает такой же конкретикой, как, допустим, мебель. Она уже конституирована в каких-то вещах. Когда же мы говорим о мифе, это совсем не так. Миф — в значительной степени понятие, идея, произведённая и используемая исследователем, это чрезвычайно важно. Наблюдатель что-то изучает как миф, а литература есть. Можно, между прочим, литературу изучать как миф, можно роман изучать как миф, поэму изучать как миф, сюжет изучать как миф, фабулу изучать как миф. Литература и миф — это понятия двух совершенно разных уровней произвольного конструирования. Миф конструируется абсолютно произвольно. То есть вы можете в каком-то смысле назвать мифом все, что угодно, не ссылаясь на сами вещи.

Г.Б. Но можем ли мы сказать, что литература убивает миф, убивает возможность его абсолютно произвольного конструирования шаблонами и рамками своего индивидуалистического конструирования?

А.П. Если мы отвлечёмся от этого почти онтологического различия между мифом и литературой, то ответ мой будет — нет, конечно, нет. Литература может убить миф, как может его убить время, где миф теряется, архитектура, где миф шаблонизируется, стандартизируется. Он превращается в дежурный текст. А может и не превратится. Литература может послужить расширению пространственных рамок мифа и продлению его во времени, но такая возможность всегда существует. Когда мы говорим: “Что-то уничтожает миф”, это совсем не то, что сказать: “Что-то уничтожает литературу”. Мы всё время должны иметь в виду разницу в конструировании этих понятий. Понятие литературы зыбко: оно обычно подвергается очень серьёзным потрясениям в конце каждого периода времени, когда появляется свой собственный модернизм. У каждой эпохи свой модернизм, и в каждой эпохе кто-то может сказать: “Это не литература”. Как когда-то критиковали Боккаччо за его “Декамерон” и, как известно, говорили: “Ну что ж ты? Раньше занимался действительно серьёзной классической поэзией, а теперь чёрт знает что пишешь!” “Декамерон” был в своё время очень ярким модернизмом. А сейчас мы говорим: “Это не литература, то не литература”, но это совершенно другой вопрос. Мы говорим это о наличном объекте. Мы можем показать на него пальцем или взять его в руки, или сделать ссылку.

Миф всегда присутствует там, откуда вы его можете извлечь. Когда мы говорим о мифе, многое зависит от наблюдателя и от воспринимающего; а литература остаётся литературой: будь то “Божественная комедия”, “Потерянный и возвращённый рай” или “Кавалер золотой звезды”. Может быть хорошая литература и плохая литература, потому что у нас есть предмет. Я имею в виду предмет в совершенно материальном смысле. В то же время, когда мы говорим о мифе, у нас есть конструируемый объект. Значит, говорить, что миф “настоящий” или “ненастоящий”, так же смешно, как “плохой” миф или “хороший”.

Г.Б. Возвращаясь к вопросу об “уничтожении литературы”, нельзя не вспомнить слова Василия Васильевича Розанова, который писал, что в нём разрушается литература. Я думаю, не так важно, разрушается ли литература в самом Розанове или в его творчестве, поскольку весь Розанов — в его книгах. Но с этими словами о разрушении в нём литературы появляется ли миф Розанова, или миф в нём тоже рушится?

А.П. Я думаю, что Розанов сам по себе был совершенно мифической фигурой. Последние пятнадцать-двадцать лет своей жизни, то есть с конца девятнадцатого века, он уже культивировал себя как какую-то мифологическую сущность, одновременно прекрасно осознавая своё место в русской прозе, потому что трудно найти человека, который бы лучше писал. Я думаю, что прозу-то Розанов писал, конечно, лучше, чем Белый. Но, понимаете, он при этом очень чётко осознавал две вещи: он, с одной стороны, осознавал себя как носителя мифических структур сознания, а с другой стороны, он осознавал себя и как крайнего модерниста в литературе. Потому что, на самом деле, он был создателем нового жанра, нового типа рассказа, наррации. Этот тип мелькал и раньше, но он выкристаллизовался только в Розанове. И я, к сожалению, должен сказать, что все попытки следовать Розанову (я сейчас не занимаюсь стариковским брюзжанием) действительно не удались. Пока что никому, по-моему, не удалось продолжить это. Но с другой стороны, ведь масса вещей не удаются. Следовать шедевру чрезвычайно трудно, поэтому я думаю, что в этом нет ничего удивительного.

Розанов чувствовал, что его творчество — модернизм. Он просто был модернистом, и, строго говоря, он этого никогда не отрицал. Ведь это очень интересно, Вы заметьте, — все попытки традиционалистского и консервативного заприходования Розанова очень жалки. Розанов в каком-то смысле был просто прогрессист, почти революционер. Во всяком случае, в мышлении, и в литературном мышлении тоже.

Г.Б. Русская литература, по Розанову, погубила Россию. Можем ли мы сказать, что мифологичность или антимифологичность нашей литературы, с точки зрения Розанова, и привела к такому плачевному результату? Или просто существовавший миф о всесильности литературы в России отразился и в розановских словах, и в самом ходе русской истории?

А.П. Я думаю, что русская литература не более рефлексивна или спонтанна, чем всякая другая. Я думаю, что Розанов, в особенности говоря о Гоголе как о родоначальнике этого зла, имел в виду не саму литературу, а ту, нездоровую, с его точки зрения, почву, которая вынудила эту литературу стать великой. Я думаю, он был несколько несправедлив к России: была ещё одна страна, где было такое же явление, и не только с литературой, а с философией тоже — это Германия. Только в Германии это приобрело совершенно иные формы. Если мы говорим о нездоровье русской литературы, идущем от Гоголя, то Розанов имел в виду нездоровье литературы в ситуации, именуемой Россия.

Литература-то сама не виновата, грубо говоря, в том, что она немедленно апперцептировалась идеологически. То есть искусство важнее жизни, и оно является определённой системой, по которой конструируется жизнь. Я думаю, что само искусство есть миф.

В России вообще жива идея упрёка, которая мне совершенно чужда. Почему надо кого-то за что-то упрекать? Розанов упрекает не русскую литературу, он упрекает конкретных русских писателей, — Гоголя, а потом, скрыто, Достоевского — что они стали важнее жизни. Я думаю, что происходил спонтанный подмен мифологии между литературой и жизнью. Но источник литературы был, и Розанов об этом блестяще говорил. Тут есть чисто мифологический момент абсолютного качества, и это само по себе очень интересно. Розанов жаловался: “Что мы такая ненормальная нация? Из-за литературы”. Тут был подтекст: мы ненормальная нация, мы эту литературу так ненормально воспринимаем, и, естественно, она тоже ненормальная и так далее. Упрёк литературе мне кажется очаровательным. Это такой ход, для Розанова это был tour de force. Розанову нравилось так говорить. Он любил такие вещи, вся его жизнь состояла вовсе не из стремления эпатировать, а из стремления дать поворот предмету, на который он смотрел. Поворот заведомо нетривиальный.

Г. Б. Розанов культивировал жанр короткого рассказа или разорванных мыслей вслух, он словно бежал в своём творчестве от любой литературной цельности. Нельзя ли тогда назвать Розанова одним из первых постмодернистов, а не модернистов? И вот на этом розановском примере сочетания мифологических структур сознания с некой “постмодернистской” революционностью мы наблюдаем феномен, замеченный и в случае современных постмодернистских произведений, которые иногда способны отчётливее выявить первомиф, лежащий в основе литературы. Что Вы можете сказать о такой трактовке? Не этим ли занимался Розанов?

А. П. Вы знаете, это очень сложно. Это может быть и так, и не так. Об этом сейчас, мне кажется, просто ещё рано говорить. Ведь термин “постмодернизм” — это выдуманный сейчас термин. Но мы можем сказать, что нечто, происходящее сейчас, созвучно розановскому литературному и мыслительному опыту. Были писатели, в которых что-то прорывалось розановское. Я знаю только двух писателей, о которых я могу это сказать, в которых были розановские грани, и литературные, и мыслительные: это Синявский, в особенности ранний Синявский, и это Зощенко, опять же, скорее ранний Зощенко, чем поздний, то есть это его первые романы. Но, вообще говоря, русская литература, как мы её видели всё время, не розановская. У Розанова была совершенно замечательная особенность: даже если он высказывал совершенно идеологические суждения, они не были идеологическими. Идеология для Розанова была маскировкой, в то время, как многие писатели, даже очень хорошие, по существу, не могли избежать идеологии. Пытались её избежать, но она была у них в сущностных пластах сознания. Розанов же по типу своего сознания был совершенно не идеологическим человеком. Всегда, когда Розанов высказывает идеологическое суждение, это скорее звучит как издевательство над этим же самым суждением. Я думаю, что здесь в очень сильной степени проявляется его мифологичность.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Похожие:

Общее понятие мифа и мифологии iconПоздравления в День св. Валентина
Согласно мифологии, любой поражаемый стрелой Купидона влюбляется в первого увиденного им человека. В мифологии Купидону соответствует...
Общее понятие мифа и мифологии iconЭкономическая безопасность
Общее понятие экономической безопасности и характеристики основных её показателей 4
Общее понятие мифа и мифологии icon39. Общее понятие о вещных правах
Характерные признаки, отличающие абсолютное право от права относительного, состоят в следующем
Общее понятие мифа и мифологии iconШкольный тур Московской региональной олимпиады по обществознанию
По какому принципу образованы ряды? Назовите понятие, общее для приведенных ниже терминов, объединяющее их
Общее понятие мифа и мифологии iconНачальное общее образование пояснительная записка
Начальное общее образование первая ступень общего образования. В российской Федерации начальное общее образование является обязательным...
Общее понятие мифа и мифологии iconПонятие инвестиций в добычу и переработку полезных ископаемых
Понятие текущих затрат при добыче и переработке полезных ископаемых. Понятие себестоимости и прибыли. Понятие затрат на оплату труда,...
Общее понятие мифа и мифологии iconЭнергия
Все написанное ниже имеет собой цель дать цельное, общее и всеобъемлющее понятие о том, исходя из каких принципов необходимо вести...
Общее понятие мифа и мифологии icon260807 «Технология продукции общественного питания» основное общее среднее (полное) общее очная

Общее понятие мифа и мифологии iconВоплощение авторского мифа в поэзии Теда Хьюза 1960-90х годов
Аспирантка Российского государственного гуманитарного университета, Москва, Россия
Общее понятие мифа и мифологии icon1 «Общее понятие о технологии. Виды воспитательных технологий»
На практике это приводит к недооценке планирования воспитательного процесса, непродуманности методики воспитательной работы, смешению...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
litcey.ru
Главная страница