Воспоминания о революционном новониколаевске




НазваниеВоспоминания о революционном новониколаевске
страница3/12
Дата публикации26.02.2013
Размер1.88 Mb.
ТипДокументы
litcey.ru > Литература > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

^ А. Ф. Клеппер.
Городская учащаяся молодежь комсомольского возраста прислала в на­шу парторганизацию большую группу сво­их представителей с просьбой принять их в РСДРП или под свое руководство. Нужно правду ска­зать, что развернуть как следует работу среди молодежи мы тогда не смогли, не хватало сил.

Восьмичасовой ра­бочий день в городе был проведен поста­новлением Совета, но систематически пред­принимателями на­рушался под видом работы на оборо­ну. Фабрично-завод­ские комитеты на

предприятиях при регулировании расценок натолкнулись на упорное стремление предпринимателей сжать производ­ство как бы по причине недостатка сырья. Фабрично-за­водские комитеты активно подхватили выдвинутый боль­шевиками лозунг рабочего контроля, но в ряде случаев осуществить его не удалось.

Все конфликты профсоюзы старались разрешить при содействии Совета рабочих и солдатских депутатов, а эсеро-меньшевистское большинство в Совете часто про­валивало революционные мероприятия.

Городское народное собрание пыталось регулировать ставки зарплаты своими постановлениями, но они зна­чительно отставали от ставок, которых профсоюзы и фабрично-заводские комитеты добивались по сепарат­ным соглашениям с предпринимателями.

Биржа труда возникла в марте, путем перестройки бюро труда, существовавшего при военно-промышленном комитете еще до революции, но служащим биржи го­родская управа задерживала жалованье по три месяца, больничная же касса так и не была организована. Понятно, что рабочих не могли удовлетворить такие «заво­евания».

Так сложилась обстановка, когда большевики органи­зовали рабочие массы на борьбу за рабочий контроль­на производстве и за переход всей власти к Советам.

На первый Всероссийский съезд Советов выбрали меньшевиков. Возглавляя Совет, Каменский мало счи­тался с Комитетом общественного спасения, он все брал на себя. Но под влиянием большевиков в Совете—Горбаня, Клеппера и в целом организации, Каменский вы­нужден был от имени Совета выделить группу, которая потребовала отчет от Комитета общественного спасения. Получилось так, что Совет рабочих депутатов на какое-то время был фактически органом власти в городе, про­верял деятельность всех общественно-городских органи­заций.

Медленно, упорно мы отвоевывали у социалистов-ре­волюционеров солдатские массы при содействии бывших в армии наших товарищей, сначала Лебедева, Клеппера, а потом Староверова, Семахина, Резниченко, Генерало­ва, Клевцова, Ив. Волкова и других.

Парторганизация все еще оставалась не очищенной' от оппортунистов.

В дальнейшем нам в организации стало работать легче, потому что значительное количество меньшевиков и примыкавших к ним оппортунистов спешило уехать из Новониколаевска, так как становилось очевидным, что массы отворачиваются от них и все больше и больше воспринимают большевистские лозунги.

Как случилось, что в первое время после февраль­ской революции в организацию попали соглашатели вро­де Сушкина Г. Г., от которых мы до революции отмеже­вывались в массовой и в идейной работе? Организация оказалась объединенной, и не ставился резко вопрос о быстрейшей очистке ее от меньшевиков. После револю­ции произошло засилье эсеров. Лозунгом «Земля и воля» они приобрели авторитет среди мелкобуржуазного крестьянства. При поддержке контрреволюционного офицерства эсеры захватили Городское народное собра­ние и объявили, что в Сибири они построят социализм с крестьянами без рабочих, без социал-демократов; что Совет рабочих депутатов не нужен, когда в народном собрании заседают они, а не буржуазия. Это выступле-




ние эсеров вызвало ответную реакцию всех социал-демо­кратов, не исключая открытых, как Сушкин, и скры­тых меньшевиков, как Герман Каменский. Таким обра­зом, в борьбе с эсерами как бы образовался единый фронт.

Большевики, воюя в Городском народном собрании против эсеров, в Совете рабочих и солдатских депутатов против все более выявляющего свою физиономию согла­шателя Германа Каменского, опирались на профсоюзы.

С приездом В. И. Ленина в Петроград мы получили сведения о его знаменитых тезисах. Начался период от­резвления.

Перед Сибирской апрельской конференцией в Ново-николаевск приезжал товарищ от ЦК нашей партии. Он объезжал сибирские организации и от нас направлялся в Барнаул. Он указал, что" партийные организации надо переводить исключительно на большевистские рельсы, очищать их от оппортунистических элементов.

Западно-Сибирская апрельская партийная конферен­ция состоялась в Красноярске в те дни, когда Милюков послал телеграмму в Англию: «Мы за выступление». Она всколыхнула все демократические силы в Москве, Ле­нинграде и в других городах. Я хорошо помню эти собы­тия: телеграмма обсуждалась на конференции.

На конференции я был делегатом от Новониколаев­ской социал-демократической организации. При опросе я назвал себя большевиком, а нашу организацию — боль­шевистской (Новониколаевская организация РСДРП в апреле не была большевистской, она существовала как объединенная до и сентяб­ря 1917 г.).

От Новониколаевска на Всероссийском совещании Советов и мартовском (27/1II — 2/IV 1917 г.) совещании партийных работников участвовал С. И. Канатчиков. По возвращении Канатчикова на общем собрании нашей парторганизации был заслушан его отчетно-инструктив­ный доклад.

Теперь солдаты все больше стали прислушиваться к нашим выступлениям, выражая свое недоверие офице­рам, засевшим в полковых и ротных комитетах.

Во время июльских событий черносотенцы и эсеры

развернули бешеную агитацию против большевиков, они всячески старались нас дискредитировать.

В связи с июльскими событиями в Томске состоялось широкое партийное совещание (созывалась губернская конференция, но собрались не все организации, конфе­ренция состоялась позднее). Я присутствовал на этом совещании от новониколаевской организации. Был вы­работан и утвержден план дальнейшей работы. Я хоро­шо помню, что Томский комитет получил письмо ЦК на­шей партии за подписью Е. Стасовой об условиях рабо­ты партии в связи с июльскими событиями.

Письмо прочитали на узком собрании делегатов, за­тем составили и приняли по текущему моменту резолюцию и немедленно стали разъезжаться по местам, чтобы начать работу применительно к новым условиям.

Эсеры продолжали чувствовать себя господами поло­жения только в Новониколаевске, в открытую борьбу с томичами они боялись вступать. В это время проходила полоса всероссийских совещаний и съездов, устраивае­мых Временным правительством и Советами. Из Ново­николаевска головка эсеров разъезжалась на совещания в Питер и Москву. После их отъезда нам стало легче ве­сти работу среди солдат, к тому же эсеровскую организацию явно раздирали противоречия: выявилось левое течение, которое не прочь было работать с большевика­ми. Вот эти настроения мы и использовали, усилили ра­боту в Совете рабочих и солдатских депутатов и в гар­низоне. Кроме того, большую помощь оказали нам (ав­густ 1917 г.) делегации от рабочих Черемховских копей и от Совета рабочих и солдатских депутатов. Они объ­езжали все города Сибири в агитационных целях, высту­пали в Новониколаевске на солдатских собраниях, в Совете рабочих и солдатских депутатов. В состав делега­ции входило три товарища. Эту тройку мы использова­ли больше всего на митингах в казармах. Они призы­вали к борьбе за передачу всей власти Советам.

После Томской конференции в сентябре окончатель­но оформилась наша организация как большевистская. На общем собрании 14 сентября из присутствующих 125 только 27 голосовало за оставление парторганизации объединенной.

С получением известий об Октябрьской революции в Петрограде новониколаевские большевики повели ре

шительное наступление против единого соглашатель­ского фронта эсеров и меньшевиков прежде всего по линии профсоюзов и фабрично-заводских комитетов. Со­вет профсоюзов на заседании 1 (14) ноября признал, что «интересы рабочего класса всецело связаны с судь­бой борьбы за власть Советов», и потребовал переизбра­ния Совета рабочих и солдатских депутатов, совершенно не отражавшего действительных настроений рабочих и солдатских масс, высказавшегося против Октябрьской революции.

Профсовет на заседании 7(20) ноября призвал все союзы содействовать «советской революции». Под дав­лением рабочих масс 14 (27) ноября был распущен соз­данный 4 (17) ноября по почину старого Совета «ней­тральный» комитет охраны революции с центристско-соглашательским большинством.

Стал вопрос о созыве Западно-Сибирского съезда Советов. От Новониколаевского Совета в г. Омск поеха­ли в большинстве сторонники Советской власти. Предсе­дательствовал на съезде Н. Н. Яковлев. Председателем большевистской фракции съезда был член ВЦИК Звездов, а я — его заместителем. Тов. Звездову часто прихо­дилось выступать на рабочих и солдатских митингах г. Омска. Во время его отлучек на съезде выступал я. Фракция наша была большая, и работали мы согласо­ванно и дружно.

Съезд принял решение — всю власть в Западной Си­бири взять в свои руки.

Съезд обсудил много важных вопросов и поэтому не­сколько затянулся. Тогда от новониколаевских солдат и рабочих приехала делегация и заявила нам:

— Товарищи, в Новониколаевске вас заждались. Мы уже в гарнизоне сняли с офицеров погоны. Приняли пол­ковые кассы. Надо заканчивать дело!

Эти слова нас обрадовали. Солдаты Новониколаев­ского гарнизона окончательно пошли за большевиками.

Перед Западно-Сибирским съездом Советов встала задача — взять власть в Сибири в свои руки и заготовить продовольствие для Петрограда, Москвы и других про­мышленных центров страны. Съезд сформировал крае­вой продовольственно-экономический совет.

Еще в начале работы съезда я заинтересовался про­довольственным вопросом и включился в работу продовольственной секции. Может быть, поэтому меня и из­брали на съезде в состав Западно-Сибирского краевого продовольственного совета.

После съезда я вернулся в Новониколаевск, прини­мал участие в установлении там Советской власти, а за­тем уехал в Омск для работы в краевом продовольст­венном совете.

Власть к большевистским Советам в Новониколаев­ске перешла только после перевыборов президиума Со­вета в декабре 1917 года, когда большевики получили в президиуме Совета подавляющее большинство и пред­седателем Совета стал большевик В. Р. Романов.





с. н. пыжов

^ КРАСНАЯ ГВАРДИЯ В НОВОНИКОЛАЕВСКЕ


20 ноября 1917 года в. Новониколаевске состоялось общегородское собрание рабочих. На нем приняли ре­шение организовать Красную гвардию. Я в то время был секретарем союза неквалифицированных рабочих (груз­чиков). Собрание избрало бюро из трех человек. В него вошли я, Ланге, а третьего не помню.

Бюро назначило меня комиссаром Красной гвардии, а Ланге — секретарем. Для штаба отвели нам третий этаж в Доме Революции (ныне госдрамтеатр).

На собрании объявили о регистрации всех желаю­щих вступить в ряды Красной гвардии. Таких оказалось много. Первыми записались грузчики из союза неква­лифицированных рабочих в количестве 150 человек, за­тем рабочие электростанции, транспортники станций Но-вониколаевск-I и II. Скоро число красногвардейцев до­стигло 250 человек. К этому времени пополнился штаб Красной гвардии. В него вошли командиры взводов С. Шварц, Статуев, Алексей Булатов и другие.

Вооружение красногвардейцев вначале проходило с большими затруднениями. Дело в том, что председатель военного отдела Совета тов. Ботко относился к нам с недоверием. Впоследствии, когда надежность красно­гвардейского состава определилась с полной очевид­ностью, а это произошло примерно через неделю, тов. Ботко выдал требуемое количество винтовок и патронов.


^ С. Н. Пыжов

С. Н. ПЫЖОВ — член КПСС. В 1917 году — се­кретарь профсоюза грузчиков, комиссар отряда Красной гвардии в Новониколаевске. Позднее находился на ответственной работе в строительных организациях, участник Великой Отечественной войны Умер в 1956 году.

В отрядах Красной гвардии насчитывалось несколько взводов, которые раз­бивались на отделе­ния. В свою очередь каждое отделение со­стояло из пяти чело­век. Все красногвар­дейцы жили на своих квартирах, в штабе находились лишь ох­рана и конные весто­вые. Каждый весто­вой знал наизусть фамилии и адреса взводных, послед­ние— отделенных, а отделенные — свое звено. Таким обра­зом в случае нужды сбор красногвардей­цев производился в два-три часа.

Красная гвардия выполняла такие функции:

1.Охра­на порядка и общественного спокойствия, несение кара­улов в городе.

2.Защита и укрепление Советской власти. Надо сказать, что Советская власть в Новониколаевске была установлена исключительно при помощи красно­гвардейцев. 14 декабря 1917 года по постановлению ис­полкома они выступили против городской думы, разору­жили заседавших там членов думы, закрыли заседание и объявили о переходе власти в руки Советов.

3. При по­мощи Красной гвардии были разоружены и распущены остатки войск царской армии.

В марте 1918 года Красная гвардия приняла вид окончательно сформировавшейся боевой единицы. Здесь насчитывалось около шести взводов по сорок человек в каждом. На станции Новониколаевск-I находилось два отделения, командиром одного из них был А. Булатов. На станции Новониколаевск-П — одно отделение, коман­диром его, кажется, являлся Третьяков, другое отделе­ние располагалось на электростанции. Красногвардейцы состояли в большинстве из грузчиков.





Служба в Красной гвардии проходила совершенно безвозмездно. Красногвардейцы, кроме вооружения, аб­солютно ничего не получали. Несмотря на это, настрое­ние у всех было бодрое.

В марте 1918 года я поставил вопрос о замене меня более опытным комиссаром, знающим военное искус­ство, и вскоре сдал командование Красной гвардией тов. Гершевичу, который состоял комиссаром до чешского переворота.

Восстание чехо-эсеров застигло меня на квартире в военном городке. Красногвардейцы и отряд имени Кар­ла Маркса (мадьяры — 50 человек) под натиском превос­ходящих сил противника вынуждены были отступить. В день восстания чехов меня арестовали на улице Новониколаевска. Полгода я содержался в одиночке в военном городке, после чего, побывав во всех тюрьмах Сибири, бежал из Александровского централа. Все это время я не имел сведений о судьбе Красной гвардии.

^ ПЛАМЕННАЯ ДУША

(Воспоминания о Федоре Ивановиче Горбане

его жены Надежды Иосифовны Горбань)
Воспоминания о Ф. И. Горбане, большевике, ко­миссаре труда, члене Новониколаевского Совдепа в 1917—1918 гг., составлены его женой Н. И. Горбань — персональной пенсионеркой — и обрабо­таны его дочерью Т. Ф. Горбань.


^ Ф. И. Горбань.
Федор Иванович Горбань родился в 1883 году на Ук­раине в селе Головково Киевской губернии Чигиринско­го уезда в бедной крестьянской семье. Едоков в семье — десять человек, а земли мало, да и нечем ее было обра­батывать, корову даже купить не удалось. Нужда застав­ляла отца уходить на заработки в город Киев.

Федя рос смышленым, бойким мальчиком. Отличался хорошим здоровьем и приятной внешностью. Был он вы­сокого роста, широкий в плечах, имел правильные черты лица, светло-русые волнистые волосы, карие, глубоко си­дящие глаза и черные густые, слегка сросшиеся над пе­реносицей, брови.

Из дома Федя ушел рано. Ему едва исполнилось 10 лет, когда в семью вошла первая беда: отца придавило насмерть на стройке обойной фабрики.

Федю забрал к себе брат отца, бездетный и зажиточ­ный дядя Данила. Мальчик полюбился ему за бойкость ума, живость характера и хорошие способности в ученье. Федя учился в народной школе. Жилось ему неплохо, но он скучал по матери и любимой сестре Татьяне. «Часто во сне,— рассказывал он уже взрослым,— мне мерещил­ся образ матери: маленькая, щупленькая ее фигурка с грустным и усталым лицом». Татьяна же представлялась ему рослой красивой девушкой с тяжелой темной косой.

После успешного окончания начальной школы дядя Данила решил дальше учить Федю и отдал его в сель­скохозяйственное училище. За короткое время Федор за­метно повзрослел. Люди, с которыми он сталкивался, го-


родская и сельская жизнь всколыхнули его, поставили перед ним много вопросов, и он задумывается над глу­бокими противоречия­ми, которыми была пол­на общественная жизнь. Интересы Федора захо­дили гораздо дальше учебной программы. Он старался много читать, но делал это бессистем­но и нерегулярно. Про­читав книгу, поражал­ся всякому- светлому уму, умевшему раскры­вать явления жизни. Жизнь у дяди Данилы теперь ему казалась уже не такой радостной, как вначале,— он срав­нивал ее с тяжелой жизнью своей семьи и. других крестьян родно­го села. Его мучил вопрос: где искать правду?

В училище организовался кружок молодежи, который занимался революционной агитацией среди крестьян. В нем горячее и деятельное участие принял Федор.

Летом 1901 года Федор, отдыхая в родном селе, орга­низовал там группу молодежи, которая разъясняла кре­стьянам необходимость борьбы против помещиков. Фе­дор старался найти правильную дорогу в жизнь. Он все чаще и чаще пропадал из дома — выступал на сходках и собраниях сельскохозяйственных рабочих. Под влияни­ем этой агитации сельскохозяйственные рабочие стали предъявлять помещикам экономические требования.

Волостные власти заволновались. Старшина прислал к матери Федора стражников с предупреждением, что. если сын не уймется, ему грозит тюрьма. Мать умоляла Федора прекратить встречи с «бунтарями», так она на­зывала революционеров. Федор, обнимая мать, говорил ей: «Пойми, родная моя, мой удел не сытая жизнь на

печи, а борьба вместе с трудовым народом за его счастье». Уезжая снова в город и прощаясь с матерью, Федор шептал ей: «Не сердись и не горюй, я должен найти правду, хотя бы ценой своей жизни». Мать лас­ково укоряла его: «Сложишь ты свою буйную голо­вушку».

Осенью Федора и его товарищей по кружку в учили­ще— Семена и Петра арестовали и отправили в Киев­скую тюрьму. Федору тогда было 18 лет. После 4-месяч­ного пребывания в тюрьме и выхода оттуда Федор ре­шил уехать в Одессу.

Новый большой портовый город ослепил его шумом, множеством разноязычных людей. Чтобы лучше узнать рабочий быт, Федор поступил на механический завод Бремера. Вначале он работал чернорабочим, потом стал квалифицированным металлистом. Условия труда на за­воде были тяжелыми. Продолжительность рабочего дня 12—14 часов, оплата за труд низкая. К тому же из-за отсутствия охраны труда и техники безопасности на за­воде происходили увечья. Наблюдая это, Федор не мог спокойно относиться к такому бесправию. Многие рабо­чие глухо роптали «на порядки», но открыто говорить об этом не решались, боясь увольнения.

Квартировал Федор в то время у рабочего-металли­ста Василия Рыбакова, пожилого степенного человека, всеми уважаемого на заводе. Он-то и свел Федора с передовой группой молодых рабочих. Федор сразу же включился в агитационную работу среди рабочих заво­да. Он говорил им о стремлении фабрикантов выжимать из рабочих все соки ради увеличения своего капитала, убеждал о необходимости борьбы за свои права. Бесе­ды с рабочими Федор проводил в их квартирах. Он хо­рошо изучил и знал их быт, нужду и понимал причины ее. Общаясь постоянно с рабочими, Федор снискал их любовь.

В это время он был известен в Одессе под кличкой Федора Бремерского. Администрация завода подсылала к нему провокаторов, шпионов. Его попытались уволить, но из этого ничего не вышло. Он стал уже достаточно известен в рабочей среде, и администрация побоялась «избавиться» от Горбаня.

Период экономического кризиса в России в 1900— 1903 гг. тяжело отражался и на рабочих Одессы. Капи


талисты снижали заработную плату, увеличивали рабо­чий день. Появилось много безработных. Рабочие часто бастовали.

После очередного несчастного случая с одним рабо­чим (со смертельным исходом) Федор и передовые рабо­чие завода собрали митинг, где он выступил с горячей речью и призывал всех сознательных рабочих к реши­тельным действиям. Постановили объявить забастовку. В разработанных и принятых собранием требованиях были: 8-часовой рабочий день, повышение оплаты труда, установление охраны труда и пр. Но в день объявления забастовки Федор (как один из организаторов ее) и не­сколько товарищей были арестованы, а забастовка со­рвана.

После отбытия 10-месячного наказания в Одесской тюрьме Федор долго скитался без работы и в начале осе­ни 1903 года поступил матросом на пароход. Настроение матросов было боевое, революционное. Федор чувство­вал себя прекрасно, не прекращал и здесь подпольной работы: переправлял в Одессу нелегальную литературу из-за границы. Активное участие принял Федор и в пер­вой русской революции 1905 года. Во время восстания матросов на броненосце «Потемкин» он поддерживал связь с восставшими. Часто выступал и на рабочих ми­тингах завода Бремера.

Во время всеобщей политической забастовки Федо­ра, избитого казаками и полицией, арестовали, вывезли в г. Могилев и там бросили в тюрьму. От сильных по­боев он пролежал несколько месяцев в тюремной боль­нице.

Из тюрьмы он вышел через год и три месяца. Посто­янную работу в Одессе Федору найти не удалось: он со­стоял в «черных списках» и, находясь под надзором по­лиции, не внушал доверия предпринимателям. В связи с этим Федор уехал в г. Харьков, но вскоре и там его арестовали и сослали, как политически неблагонадежно­го, в Архангельскую губернию сроком на 4 года. Отту­да Федор бежал и снова поселился в г. Одессе. Здесь он мучительно страдал от безработицы и необходимости скрываться от полиции. Федор буквально голодал, и, ес­ли бы не выручали товарищи, которые делились с ним своими скудными заработками, ему пришлось бы очень худо. В этот период Федор нередко ночевал под откры-

тым небом, на скамейках бульваров. Однажды после та­кого ночлега Федор сильно простудился и тяжело забо­лел. Выходили его мои родители. С этого времени я и подружилась с ним. Мне было всего 16 лет, когда я впервые встретила Федора в нашем доме. Его привела к нам Роза Виркерман, подруга моих сестер, и сказала, что «этого человека надо обогреть, подкормить и, пока он болен, никуда не выпускать».

Родители мои занимали две небольшие комнаты по Разумовской улице, в доме № 13. Семья наша состояла из 11 человек (мать, отец, бабушка и нас, детей, 8 чело­век). Старшие мои сестры — Лиза и Фаня работали на пробковой фабрике, они рано вступили на революцион­ный путь борьбы с царским самодержавием. Обе они, Лиза с 1903, а Фаня с 1904 года, состояли в РСДРП, ак­тивно участвовали в революции 1905 года. Под их влия­нием воспитывались и мы, младшие дети (Впоследствии два брата активно участвовали в Октябрьской революции, были красными партизанами, членами Коммунистиче­ской партии. Сестра Фаня за активное участие в революции 1905 г. была сослана на каторгу в Иркутскую губернию, где пробыла 7 лет). В квартире нашей, несмотря на тесноту, часто собирались рабочие. Проводились собрания, прятали типографский шрифт, запрещенную литературу. Жандармы довольно часто посещали нас. Не раз обыски заканчивались кратковре­менными арестами моих сестер — Вольштейн Фани и Ли­зы; не раз арестовывали и меня.

Во время этих внезапных налетов мы разыгрывали «помолвку» или просто молодежную пирушку. Смешно было смотреть на «невесту» (сестру Фаню) в дырявых башмаках, в протертом платьишке. С малых лет я вы­полняла отдельные поручения сестер, а затем и комите­та РСДРП — расклеивала и разбрасывала листовки, сто­яла «на патруле» во время проведения нелегальных со­браний и т. п.

Я была рослой, крепкой и красивой дивчиной, и это не раз меня выручало. Нередко под самым носом жан­дарма я ухитрялась на афишном столбе Деребасовской наклеить листовку, а затем, невинно улыбаясь, наблю­дать за злым лицом жандарма, с бешенством срывав­шего листовку. Но дело сделано — кое-кто из рабочих успевал ее уже прочесть.


Когда сестер арестовали после разгрома революции 1905 года, меня, наряженную «барышней», комитет от­правил к надзирателю Одесской тюрьмы Перелешину с прошением якобы от богатых семейств об отпуске слу­чайно арестованных девиц-белошвеек Елизаветы и Фаи­ны. Однако мое «ходатайство» не спасло Фаину от си­бирской каторги.

Передовые, революционные воззрения моих сестер благоприятно сказывались на настроении Федора. Он полюбил нашу семью и стал часто к нам захаживать. К этому времени он поступил на бисквитную фабрику им. Юлиса, где работал слесарем.

Мне нравилась благородная, честная и добрая нату­ра Федора. Он рассказывал, что чувство ненависти к насилию и неравенству людей созрело в его душе очень рано и всегда вызывало стремление к протесту.

Вспоминая еврейский погром в 1905 году в г. Одессе, Федор с гневом говорил: «За что над ними издеваются? Никогда не изгладятся из моей памяти выбитые стекла домов, разорванные перины, разметавшиеся по улицам перья, рыдания матерей над трупами своих детей!»

Нравился мне Федор и за то, что он хорошо пел. Иногда мы пели дуэтом, и, слушая нас, друзья говорили: «Сущие артисты».

Не успел Федор как следует обосноваться на работе, как его снова арестовали. Революционная работа среди одесских рабочих отравлялась провокациями полиции, стремившейся разложить рабочее движение подкупами и проповедью эксов. Федор почувствовал себя в затхлой атмосфере предательства — ближайший его товарищ Да­нила Спиридонов оказался провокатором. Федора арестовали на улице, а вместе с ним и меня «как его неве­сту». Продержали нас в тюрьме не так долго: меня 2 ме­сяца, а Федора — 9 месяцев.

После выхода из тюрьмы Федор стал жить у нас. Фи­зические силы были надорваны тюрьмами. Кроме того, он глубоко переживал провокацию своего бывшего дру­га Спиридонова. Когда Федор снова появился в нашей семье, я стала его женой.

В молодые годы, годы юношеской романтики, когда многие вопросы и ответы на них не совсем правильно осознавались, а ум искал пути к новой жизни, Федор сочувствовал анархистам. Только пройдя суровую жиз-

ненную школу революционной борьбы, он понял несо­стоятельность своих взглядов. На твердую большевист­скую платформу он встал в Нарымском крае Томской губернии, куда был отправлен в конце 1911 года на 5 лет в административную ссылку. Сюда попала на тот же срок и я за участие в забастовке на пробочной фабрике (помещался он в слободке Романовке). В ссылку мы шли этапом, путь был нелегкий и осложнялся для меня еще и тем, что в 17 лет я готовилась впервые стать ма­терью.

В Нарыме нам приходилось жить в суровой обста­новке. Ссыльные страдали и от климата: зимой от тре­скучих морозов, глубоких сугробов, летом — назойливой мошкары, прилетавшей из дикой заболоченной тайги. Приходилось жить в трудных материальных условиях. Пособие на каждого ссыльного отпускалось мизерное, а приработков — никаких. Не меньше страдали ссыльные и от одиночества, отчужденности от родных, близких то­варищей, отсутствия переписки с ними.

В Нарымском крае в ссылке находились люди раз­личных социальных прослоек и политических убеждений: рабочие, интеллигенты, крестьяне, большевики, анархи­сты, меньшевики и эсеры. Коренное население края со­ставляли ханты, русские и другие народности. Мы с Фе­дором поселились в небольшой комнатушке, на втором этаже, в многодетном семействе Григорьевых. Платили им за жилье 3 рубля в месяц.

Суровые условия жизни выковывали среди ссыльных крепкую дружбу и хорошую привычку поддерживать на­иболее остро нуждающихся товарищей и их семьи. Пом­ню, нам помогали товарищи чем только могли, и летом и зимой. Если были удачные походы в тайгу или бога­тый улов в Оби, все радовались тому, что дети не будут голодать. В ссылке у меня родилось трое детей.

Своим временем Федор дорожил крепко. Он стремил­ся получить новые знания, расширить общеобразова­тельный и политический кругозор. Он много читал, лю­бил беседовать и дискуссировать о прочитанном с това­рищами, в спорах «выяснять истину». Среди ссыльных находились зрелые и видные социал-демократы — това­рищи Аладжьянц, Николай Моторин, Абрам Гольцман, Алексей Гастев, Андрей Звездов, Сольц, Марк Левитин, Андрей Клепиков, писатель Адрианов, художник Григорь-

ев с женой Дуней, петербуржцы — Федор Другов, Вла­димир Шишков, Алексей Овчинников, Васса и Николай Воробьевы и другие. Особенно Федор дружил с Гастевым, Аладжьянцем, Гольцманом, Звездовым и Левити­ным. Все они помогали Федору в занятиях по самообра­зованию. Каждую свободную минуту Федор отдавал книге. Занимался он настойчиво и упорно. Эти труды не замедлили сказаться: он встал на твердую платформу большевиков и страстно пропагандировал идеи комму­низма всюду, принадлежа к той категории ссыльных, ко­торых называли «вечными смутьянами».

Постоянные столкновения Федора с полицией приво­дили к неоднократным репрессиям. Мне вспоминается случай, когда его подвергли жестокому наказанию за то, что он изобличил переодетого жандарма, явившегося для «осмотра» нашей квартиры. Федору связали руки и бросили в темный и сырой погреб, он катился по гнилым лестницам головой вниз. Так его продержали несколько дней и только после настойчивого вмешательства това­рищей выпустили. После этого случая Федор тяжело за­болел, но как всегда не сдавался.

Вспоминается мне организованный протест с мыльных против расстрела ленских рабочих в 1912 году. 1 мая ссыльные провели митинг. Я с грудным ребенком на ру­ках слушала речи Федора и его товарищей. Опасаясь возможных арестов, товарищи изменили внешний вид Федора до неузнаваемости. На голове у него была наде­та шляпа, из-под которой выбивались длинные, почти до-плеч, волосы, на носу — пенсне. Такая маскировка ока­залась нелишней, так как надзиратель Морозов трижды являлся потом в нашу комнатушку, пристально всмат­ривался в лицо Федора, но так и не узнал его.

События мировой войны 1914 года возымели огромное влияние на каждую политическую группу ссыльных. Я помню, как горячо обсуждали насущные вопросы соби­равшиеся у нас в квартире товарищи. Алексей Гастев и Абрам Гольцман говорили, что после того, как пройдет патриотический угар, война всколыхнет революционные силы России.

В жизни же ссыльных революционеров мало что из­менилось. У Федора были «золотые руки». Небольшая комиатушка, которую мы занимали, заполнялась до­машней утварью, сделанной его руками (кровати, стол,

стулья, шкаф, корыто, ведра, посуда и прочее). Федор не гнушался никаким трудом, притом, как говорил Алек­сей Гастев,—ломовым,— работал кузнецом, бил молотом по 12—14 часов в сутки, брил и стриг в «цирюльне» ссыльных и местных селян, кухарничал в столовой, орга­низованной ссыльными, и т. д. Эта столовая служила и местом общения ссыльных. Там обсуждались статьи В. И. Ленина, Маркса, Энгельса.

Немалое место в жизни ссыльных занимала охота, особенно когда не находилось работы. В тайгу уходи­ли группами на неделю-две и более. Ходили на птицу, зайца, белку, лисиц, а то и за одними кедровыми шиш­ками (орехами). Возвращались из тайги с разным успе­хом, но всегда: летом — с обросшими и опухшими лица­ми от укусов мошкары; зимой — с обмороженными ли­цами. Федор страстно любил охоту.

Вечерами жгли костры, охотники, счастливые удачей, наперебой делились впечатлениями о тайге. Такие ве­чера нередко заканчивались пением. Обычно запевала я, голос у меня был звонкий, сильный, тотчас же подхва­тывал мягким баритоном Федор, затем — все остальные. Любимыми нашими песнями были: «Как дело измены, как совесть тирана», «Вечерний звон», «Славное море — священный Байкал», «Ермак», украинские песни, а из революционных — «Варшавянка». А потом любили поси­деть молча, послушать «шепот тайги». В такие минуты все мы превращались во взрослых детей. Вечерняя ти­шина у костров становилась торжественной, настроение людей поднималось, становилось как бы легче жить, и все невзгоды на время отлетали прочь...

Товарищи любили и ценили Федора за большую его душевность, искренность и человечность, за то, что он за все брался и делал с большим сердечным огнем и энергией. «Пламенная душа»,— говорили о нем его друзья Гастев, Звездов, Гольцман. Где-то в поселке за­болел ребенок, всю ночь провозится с ним Федор и не успокоится до тех пор, пока ребенку не станет легче. К своим детям он относился с трогательной нежностью. Уставая от тяжелого физического труда, он еще и дома подолгу возился с детьми, помогал мне кормить их, ук­ладывать спать; в морозные ночи он заботливо заверты­вал детей в свою медвежью шубу. Федор сам шил детям одежду и обувь.





Вспоминаются мне незабываемые вечера встреч на­ших друзей-ссыльных. Товарищи забегали к нам «на огонек» — один, другой — и вот уже в комнате негде по­вернуться: сидели на полу, на подоконниках. Делились своими мечтами, возникали и споры. Большое оживле­ние в такие беседы вносил Николай Шапшал, Анна Григорьевна Тененбаум и Гаевский. Это были образо­ванные, начитанные люди, умевшие все объяснить, во­время сострить и пошутить. Они вносили много тепла и веселья в наши споры. Не состоя ни в каких партиях, они сочувствовали большевикам.

Верная дружба товарищей помогала переносить не­взгоды и скрашивала нашу жизнь в ссылке. Заброшен­ные в глушь, за тысячи верст, оторванные от всего близ­кого и дорогого сердцу, но согретые теплом дружбы, мы не падали духом, берегли свои силы и верили в торже­ство победы своих идей.

Часто в морозные дни мы гурьбой шли в тайгу. Пели там песни, резвились, как дети, водили хороводы, играли в снежки, катались вместе с детьми на санках и заводи­ли разные игры. Сколько красоты было в этих простых дружеских встречах!

Вспоминаются мне отдельные случаи из взаимоотно­шений местных жителей с Федором. Говорили о чем не иначе, как «душа человек», «с таким куда угодно пой­дешь». Он частенько бывал в их домах, рассказывал им, какая красивая жизнь будет без царя, когда власть пе­рейдет к народу. Всегда он умел разъяснить, утешить, защитить обиженного.

Помню, в Нарыме задумали построить школу для детей. Из Томска прислали ассигнования и некоторые материалы. Когда здание уже было готово, оказалось, что среди рабочих не нашлось кровельщиков. Федор, не задумываясь, предложил свои услуги и неплохо спра­вился с незнакомым для него делом. Наличники окон и водосточные трубы он украсил даже узорами. Местные жители остались довольны, хвалили его умелые руки. Он смущенно отвечал: «Какие пустяки!».

Зимой 1915 года нежданно-негаданно нам пришлось

переехать в с. Парабель. Случилось это так. Надзира­тель Морозов проведал, что столовая, которую организо­вали ссыльные, является местом «подозрительных сбо­ров», и направил об этом донесение в Томск. Вскоре мы получили приказ о том, что административно-ссыльный Нарымского края Ф. Горбань подлежит переводу в село Парабелы.

Стояли лютые морозы. Пришлось с двумя малютка­ми собираться в дорогу. Федор волновался, возмущался, требовал защиты прав ссыльных, но ничего не помог­ло,— мы тронулись в путь. Много разных неприятностей доставлял Морозов политическим ссыльным. Его звер­ское лицо и лютые, как у царского палача Малюты Скуратова, глаза надолго запоминались.

В Парабели нам пришлось совсем плохо. Мы оказа­лись оторванными от ссыльных друзей, но я старалась не падать духом. Товарищи снабдили Федора кое-какой литературой, и он продолжал там заниматься самообра­зованием. Кроме того, он много уделял внимания детям. Возился с ними часами и удивлял меня своей терпели­востью и неутомимостью. Этот период времени, год с лишним, прошел для нас как-то неприметно и тоскливо. Мы тогда ни с кем не общались. Наконец наступил долгожданный день окончания срока ссылки. Мы бы­стро собрались и выехала в Томск.

Губернский город Томск показался нам, по сравне­нию с Нарымом и Парабелью, «раем». Здесь мы посели­лись в семье Андрея Ткаченко, людей чутких и отзывчи­вых. Они выделили нам две небольшие комнаты и по­могли в них устроиться.

Неожиданно в Томске Федор встретился с Алексеем Константиновичем Гастевым. Большой радостью было увидеть здесь старого друга. У Федора и Гастева быстро возникло решение переселиться в г. Новониколаевск. Через несколько месяцев всей семьей, и уже с третьим ребенком — сыном Виктором, с помощью Алексея Га­стева мы прибыли в Новониколаевск и поселились на Вокзальной улице, у лавочницы Аксиньи (фамилию ее не помню).

На второй же день Федор и Алексей отправились на работу. Настроение у, Федора было приподнятое, он улыбался, что-то напевал, радовался, что возвращался к любимому делу, к общению с рабочими. С помощью





Гастева и Григорьева он устроился слесарем на мака­ронную фабрику. С этого времени Федор целиком от­дается партийной подпольной работе.

Помню, как волновалась я, когда Федор после смены не возвращался домой. С сыном-малышом на руках и девочками, которые цеплялись за мое платье, отправля­лась я на фабрику. Федор выходил к нам усталый, но неизменно ласковый и добрый, и мы шли домой. Случа­лось и так, что он, проводив нас, возвращался обратно на фабрику или к товарищам по партийному подполью.

В Новониколаевске мы встретили февральскую рево­люцию. В дни выборов в первые Советы Федор Ивано­вич дни и ночи проводил в воинских частях, на пред­приятиях, ездил в близлежащие села, деревни. Его пла­менные, проникновенные речи сыграли немаловажную роль, воздействуя на массы, вовлекая их в новое русло общественной жизни.

Партийная и советская работа поглотила Федора Ивановича целиком. Для личной жизни, для маленьких детей ни часа времени не оставалось. Обстановка была напряженной, борьба с эсерами и кулачьем в гарнизоне отнимала у него много сил и времени. А нам, мне и де­тям, без его внимания и постоянной заботы в это тре­вожное время жилось трудно. По совету товарищей Фе­дор Иванович решил отправить меня и детей на неко­торое время в Одессу к моим родным.

Собрали узелки, корзинку, сели на подводу. Федор взял обеих девочек, я — сына, и тронулись на вокзал.

Когда стали пробираться к вагонам, битком напол­ненными людьми, Таня и Катя стали громко плакать и не отпускали от себя отца. Помню ясно его прощание с нами. Он стоял на перроне грустный, расстроенный, не зная, надолго ли приходится расставаться с семьей. С трудом нас втиснули в теплушку. Таня долго не могла успокоиться, громко рыдая, все звала отца, точно чув­ствовала своим детским сердцем, что никогда уже его больше не увидит.

Эта сцена была столь тяжелой, так запечатлелась у всех, что всю дорогу наши попутчики трогательно забо­тились о моих детишках, ведь я, молодая мать, ехала од­на с тремя маленькими детьми в такое время и так да­леко.

Федор Иванович, несмотря на всю свою занятость, в

Одессу мне и детям писал часто; он очень тосковал о де­тях. После нашего отъезда он весь отдался работе, жил интенсивно, напряженно, это чувствовалось по его письмам. Так, 3 августа 1917 года он писал:

«...У меня, как будто, сегодня настроение немного лучше, очевидно, оттого, что телеграф стал приносить уже успокоительные известия. Кроме того, правитель­ство будет вынуждено взять курс своей политики влево под давлением революционных организаций, это нам го­ворят также последние известия. Очевидно, настанет час самой решительной и самой активной борьбы, чтобы сло­мить упорство этой гнусной буржуазии. Сколько еще на­до сил, чтобы спасти революцию и дать восторжество­вать святым идеям! Будем же надеяться!»

В этом письме он сообщал, что 15 августа намеревал­ся к нам приехать, но вряд ли теперь удастся это сде­лать.

В первых числах сентября он уже снова мне писал:

«...Я сейчас сижу на телеграфе... Временно назначен комиссаром на телеграф. Теперь ни одна телеграмма не проходит без моей подписи.

Положение очень тревожное. Уже вторую ночь со­всем не сплю. Видишь, писать не могу — руки дрожат от переутомления. Я писал тебе, что 15 сентября выеду, но теперь, ввиду новых событий и грозных событий, вряд ли придется выехать. Ты ведь знаешь, наверное, уже, что в Питере неспокойно, что командующий армией Корни­лов поднял мятеж против революции. Требуется напря­жение последних сил, свобода в опасности».

В эти дни он мало обращал на себя внимания — пи­тался плохо и нерегулярно, спал где попало, квартиры не имел.

Свидеться нам с ним так и не удалось.

После Великой Октябрьской социалистической рево­люции Федор Иванович избирается членом президиума Новониколаевского исполкома большевистского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, комисса­ром труда и председателем Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией. Он был участником многих партийных и советских совещаний и съездов западно­сибирских и сибирских. Выполняя свои многочисленные обязанности, на работе проводил дни и ночи. Так хоте­лось все успеть, побольше сделать.





И вдруг в ночь на 26 мая 1918 года чехословацкие войска, двигавшиеся на восток, совместно с эсерами, меньшевиками и белогвардейщиной, подняли мятеж, свергли в Новониколаевске Советскую власть и начали кровавую расправу над большевиками, членами Совде­па, красногвардейцами.

В здании Совета (на Дворцовой улице) ворвавшаяся белая банда арестовала членов Президиума исполкома А. И. Петухова, Ф. И. Горбаня, Ф. П. Серебренникова и других. Поместили их в арестный дом по Барнаульской улице, а 4 июня, ночью, Петухов, Горбань, Полковников, Серебренников и Шмурыгин были расстреляны.

Так погиб мой муж, пламенный борец за дело рево­люции.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

Похожие:

Воспоминания о революционном новониколаевске iconПоэзия "Серебряного века". Основные течения и взгляды на них
М. Л. Гаспаров, Р. Д. Тименчик, Н. А. Богомолов и многие другие. Об этой эпохе изданы многочисленные воспоминания — например, В....
Воспоминания о революционном новониколаевске iconФедор Пигидо и его воспоминания
Она появились в форме книжки 1954 года, но она не была недоступна читателям на Украине. Новое издание возвращает воспоминания на...
Воспоминания о революционном новониколаевске iconГейнц Гудериан "Воспоминания солдата"
Гейнц Гудериан, принимавший активное участие в осуществлении гитлеровских планов "молниеносной войны". "Воспоминания" представляют...
Воспоминания о революционном новониколаевске iconСценарий написан по материалам книги "Встречи. Воспоминания. Размышления"...
Этот сценарий написан по материалам книги "Встречи. Воспоминания. Размышления" (сайт "Lactionov mmn su) о событиях в ВОВ с использо­ванием...
Воспоминания о революционном новониколаевске iconВоспоминания феано

Воспоминания о революционном новониколаевске iconВоспоминания моих грусных шлюх

Воспоминания о революционном новониколаевске iconПо горам, по долам продолжаем публиковать к 80-летию со дня рождения...
Продолжаем публиковать к 80-летию со дня рождения первого генерального директора «Полета» С. С. Бовкуна воспоминания его друзей и...
Воспоминания о революционном новониколаевске iconПочему ты внезапно так себя ведешь?
Если бы я могла, я бы запустила руки в голову и вытащила все (утраченные) воспоминания
Воспоминания о революционном новониколаевске iconВоспоминания о «последнем звонке»
«последний звонок». В этом году для меня он стал действительно последним, а не просто линейкой…
Воспоминания о революционном новониколаевске iconКризисный этап в развитии биосферы и человечества
Воспоминания о Б. Н. Абрамове. К 111-летию со дня рождения 17 По праву сыновства. Письма Б. Н. Абрамова к Е. И. Рерих
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
litcey.ru
Главная страница